Солнце над нами никогда не сядет

you are my sweetest downfall I loved you first before the stars came falling on our heads but they’re just old light*

Маринетт не любила Париж, а Париж не любил ее. Город свободных художников и легкомысленной юности для других, клетка для нее. Родная, но все же клетка. Летний вечер мягко обнимал плечи девушки. Ей пришелся по душе уютный садик на крыше старого дома на Монмартре, освещенный лишь светом звезд и старенькой гирляндой. Внизу, в богемной мансарде, принадлежавшей парню ее школьной подруги, играла живая музыка и смеялись люди. Маринетт задумчиво вертела в руках бокал шампанского. Она подняла его на уровень глаз и зачарованно наблюдала за тем, как тусклые искусственные лучи света делают обычное игристое похожим на жидкий янтарь. – Не помешаю? Девушка вздрогнула от неожиданности и чуть не пролила свой напиток себе на платье. – Нет, что вы, – слегка неловко улыбнулась она, пытаясь скрыть досаду. Она не ожидала, что здесь ее кто-то найдет. Незнакомец взобрался наверх по секретной винтовой лестнице. О ней знали только ее подруга Аля и ее парень, Нино, непосредственный хозяин помещения. Когда парень наконец вступил в круг света тусклых лампочек, Маринетт смогла рассмотреть его получше. Молодой человек в белой классической рубашке и черных брюках слегка вальяжно прислонился к перилам и откинул голову назад, поднимая глаза к звездам. Его якобы небрежно растрепанные волосы навели девушку на мысль о жидком золоте. Ей почему-то очень сильно захотелось узнать, каковы они на ощупь. Во всей позе парня сквозила какая-то безразличная расхлябанность; он двигался с некой ленивой, размашистой грацией, подобно игривому дикому коту. Его лицо скрывала витиеватая черная венецианская маска. Таких, как он, невозможно не заметить в толпе, и дело не в форме носа или цвете глаз. Каждый изгиб его тела, каждая складка на его одежде – все это казалось Маринетт слишком ярким. Слишком идеальным. Как будто Господь вернул к жизни Самсона, чтобы этот грешный мир мог искупить свою вину перед ним. И, честно говоря, его идеальность слепила ее. Она не желала видеть, как он сияет. Ей куда больше по душе была душная полутьма июльского вечера. – Похоже, все-таки помешал, – шутливо развел руками молодой человек. Он был слегка пьян – Маринетт видела это по хаотичному отблеску в глазах, похожих на два гигантских изумруда. Неужели у людей бывают такие глаза? Девушка бы остерегалась смотреть в них дольше, чем пару секунд – кто знает, может, дьявол спрятал в них врата на самые нижние круги ада. Маринетт невесело улыбнулась собственным мыслям и отпила глоток шампанского. Сладко. Аля любит сладкое, а Нино никогда и ни в чем ей не отказывает. А жаль – девушка бы сейчас не отказалась от бокальчика брюта. – Я не планировала проводить вечер в чьей-то компании, – наконец ответила Маринетт после секундного молчания, разворачиваясь лицом к собеседнику. – Но, похоже, выбора у меня нет. – Ну, положим, выбор есть всегда, – возразил ей блондин. – Быть или не быть – вот в чем вопрос! Парень картинно задрал подбородок и патетически закатил глаза. «Клоун», - подумала девушка. – Шекспир? – иронично протянула она. – Банальщина. – Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! – блондин опустился на одно колено и вдохновенно протянул руку к небу. - Как беспределен в своих способностях, обличиях и движениях!** Маринетт наблюдала за его актерством со смесью легкой насмешки и праздного любопытства. Он казался ей каким-то нереальным, потусторонним, - возможно, во всем виновато злосчастное шампанское. Или пьянящая Парижская ночь, кто знает. – Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего! – он говорил с придыханием, монотонно, будто читал молитву, но почему-то его голос пробирал девушку до костей. – А что для меня эта квинтэссенция праха? Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна, хотя вашей улыбкой вы как будто хотите сказать другое. – Блаженны нищие духом, – отозвалась Маринетт, убрав выбившуюся прядь за ухо, – ибо их есть Царствие Небесное. – Евангелие? – молодой человек прислонился к ржавеющему металлическому заборчику, ограждающему гостей маленькой уютной крыши от падения с высоты четырехэтажного дома. Тот жалобно заскрипел. – Кто из нас двоих еще банален. – А я и не отрицаю, – пожала плечами девушка. – Именно поэтому я прихожу на вечеринки – потому что я скучный человек, который любит банально проводить время. Блондин, не дослушав, выхватил из ее рук бокал и с видом ценителя отпил глоток. Маринетт его наглость даже не удивила – от типа вроде него она ожидала чего-то подобного. – Как самокритично, – усмехнулся молодой человек, – Кстати, что это, Мартини Асти? По вкусу напоминает сахарную кому. Девушка закатила глаза. – С вашей стороны не очень-то вежливо осуждать содержимое моего бокала, – фыркнула она, вызволяя фужер из тонких цепких белых пальцев, – учитывая, что мы с вами даже не знакомы. – Ну, это довольно легко исправить, – парень склонился в шутливом реверансе. – Окажите мне великую честь, назовите свое имя! – Мое имя не имеет значения, впрочем, как и ваше, – отмахнулась от него Маринетт. – Почему же? – Потому что имена придают вещам и людям смысл. Я слегка устала от этого, поэтому планировала провести совершенно безымянный вечер в компании самой себя и этого бокала... – ...пока я не ворвался и не нарушил ваше драгоценное уединение? – закончил за нее блондин. – Ну что ж, справедливо. Без имен так без имен. Сегодня для вас я побуду безымянным chat noir***, а вы – моей madame. Или лучше Миледи? Маринетт ничего не сказала этому странному молодому человеку – она знала, что ответ ему совсем не нужен. Внизу заиграл медленный вальс. Блондин призывно протянул руку. – Потанцуем? – Боюсь, из меня ужасный партнер, – отмахнулась девушка. – Я отдавлю вам все ноги. – Прекрасно, мне не придется притворяться, что умею танцевать. Ну же, Миледи, не отказывайтесь! – И скольких же женщин вы так же умоляли? – лениво поинтересовалась Маринетт, одарив молодого человек оценивающим взглядом из-под опущенных ресниц. – О, бесчисленное множество, – пожал плечами блондин. – Но, как видите, все они меня отвергли, поэтому я здесь, с вами. Лицо парня застыло в полуусмешке, и девушка никак не могла понять, шутит ли он или говорит серьезно. – Не самое лестное откровение, знаете ли, – упрекнула его она, все же подавая ему руку в черной кружевной перчатке до локтя. – В самом деле? – притворно оскорбился ее chat noir, привлекая девушку к себе и по-хозяйски обнимая ее за талию. – Что ж, пожалуй, это потому, что я не пытался вам льстить. От него пахло прачечной, мятой и зимой. Девушка положила руку ему на плечо и наконец осмелилась посмотреть ему в глаза. Какие же они зеленые. Они точно принадлежат человеку? Может, она просто придумала его. Может, она просто слишком пьяна. Они закружились в неуклюжем вальсе, пропуская шаги и не попадая в ритм. Вблизи он казался ей воплощением греческого божества, живым и до ужаса теплым. – Ты точно настоящий? – вырвалось у нее во время того, как они совершали очередной пируэт. – А ты? – выгнул бровь блондин, заставляя ее вертеться вокруг собственной оси. Девушка слышала его дыхание – глубокое и ровное. Оно казалось реальным. Более реальным, чем она когда-либо могла себе позволить. Он мягко, но уверенно вел ее, давая почувствовать свою спокойную власть над ней. – Не уверена, – честно призналась Маринетт. Интересно, библейский Самсон был таким? Наверное, был. Он тоже казался своим врагам возмутительно полным силы, красоты и неприлично свободным духом. – Какое совпадение – и я тоже. Они оба замолчали – этот короткий диалог избавил их от необходимости разговаривать. Все как будто стало на свои места – словно параллельная реальность, в которую они оба решили сбежать, иронией судьбы оказалась одной на двоих. Думать не получалось – мысли, как и время, застыли, подобно мухам в янтаре. Музыка стихла, и молодая пара остановилась. Со стороны это, наверное, выглядело немного неуклюже - парень и девушка обнимались в полной тишине, не желая отпускать друг друга. Наконец они нехотя отстранились; от мест, где руки chat noir касались Маринетт, волнами расходились электрические разряды. – Ты когда-нибудь была ночью в церкви? – внезапно спросил он, загадочно улыбаясь. Он называл ее на ты, и это звучало так естественно, будто они знали друг друга всю жизнь. – Как-то не доводилось, – пожала плечами девушка. Этот вечер все больше напоминал ей волшебный сон, и она отказывалась просыпаться. – Я пока сюда шел, видел одну. Пошли? Маринетт зачарованно кивнула и последовала за блондином в черной маске. Она была слишком очарована – и им, и магией искр, витавших в воздухе между ними. Они спустились с крыши вниз по винтовой лестнице. Внизу, в небольшой квартирке, приютившейся под крышей старого дома, царила атмосфера веселья, праздника и единения. Люди танцевали, смеялись и вели разговоры о трех самых важных вещах в мире - об искусстве, любви и жизни. Выпивка лилась рекой; гости, казалось, совершенно потеряли счет времени. Маринетт следовала за chat noir сквозь толпу, будто его тень; он улыбался, отвешивал шуточки направо и налево, заливисто хохотал, но все же не отпускал ее тонкое запястье. Девушка поймала на себе взгляд своей подруги Али – она смотрела на нее и ее сопровождающего со смесью удивления и легкого беспокойства. Маринетт едва заметно покачала головой – мол, не стоит переживать, все в порядке. Хотя, может, и не в порядке, но в данную конкретную секунду ей было абсолютно наплевать. Они покинули квартиру и вышли на узкую улочку, мощеную булыжником и освещаемую одним-единственным старинным фонарем. Из окон окрестных домов доносились едва слышимые звуки жизни. Парижское ночное небо было темно – сияние большого города скрывало от людей звезды. Маринетт всегда считала это немного ироничным – это так напоминало то, насколько же человечество слепо ко всему, что его окружает. Похоже, Дарвин был неправ - не может существо настолько отчужденное от реальности быть частью природы. Оно всегда чувствует себя чужим и непонятым. Церковь, в которую ее привел блондин, была всего в паре кварталов - весь этот путь они прошли молча, держась за руки, будто боясь, что если они вдруг отпустят их, то испарятся. Старая, сложенная из грубого камня, с жутковатого вида горгульями на фасаде, обросшая диким виноградом, она смотрелась странновато между двумя новоотстроенными домами; она нависала над Маринетт и ее другом, будто память о том времени, что давно ушло. Блондин толкнул высокую резную дверь, и она отворилась. Изнутри церковь оказалась самым обычным готическим собором. Его стрельчатые своды, полные воздуха, терялись где-то в вышине; ряды деревянных лавок пустовали; сквозь цветные стекла витражных окон едва проникал искусственный свет. Кроме них двоих в церкви никого не было – только белокаменная статуя девы Марии с младенцем. – Надо же, а мне это место показалось особенным, – слегка разочарованный голос chat noir разнесся эхом. Он прошелся вперед между скамьями, засунув руки в карманы. Маринетт не ответила – она пыталась запечатлить его образ в своей памяти в мельчайших деталях: то, как его волосы отливают золотом, то, как он смешно морщится, когда щурится; его озорную улыбку и точеный подбородок; маску, скрывающую верхнюю половину лица; его фарфорово-белую кожу, светящуюся в темноте. Она жадно впитывала блондина взглядом, словно стремясь украсть его из реальности и навсегда поселить на затворках своего сознания. – О чем ты задумалась, моя леди? Голос молодого человека слегка встряхнул девушку. – Мне всегда было интересно, что чувствовала Далила, – слова успели сорваться с ее губ прежде, чем она успела это понять. – Далила? – со смехом переспросил chat noir. - Библейская, что ли? Та самая, что отрезала волосы Самсону и сдала его врагу? – Ну да, – кивнула девушка, – но ведь перед этим они прожили в браке почти двадцать лет. Он любил ее больше жизни, и она об этом знала. – В таком случае, полагаю, Далила была ужасной женщиной, – блондин внезапно стал необычно серьезен. – Что может быть более низким, чем предать доверие человека, который посвятил тебе жизнь? Маринетт задумчиво посмотрела сквозь собственные пальцы. – Человека, который сотнями убивал твоих братьев и сестер? Спорный вопрос. – Тогда зачем она выходила за него замуж? – резонно заметил парень, плюхаясь на лавку. – Могла бы просто отвергнуть его. Девушка невесело улыбнулась: – О, я полагаю, он был настолько совершенен, что она просто не смогла устоять от того, чтобы забрать его себе. Ее погубила собственная жадность. – Погубила? – не понял chat noir. – Погубила, – кивнула Маринетт, – ведь невозможно прожить с человеком столько лет и не любить его. – Тогда зачем она отрезала его волосы, если любила? – В этой жизни есть две вещи, которые никак не удастся избежать – это смерть и расставания, – просто ответила девушка. – Они оба знали это, но все же решили попробовать. И однажды их время подошло к концу. Блондин подошел к ней так близко, что она могла ощущать его дыхание у себя на лице. – Почему время всегда должно подходить к концу? – спросил он надломленным голосом. Он впервые за вечер смотрел на нее с такой болью. Маринетт понимающе улыбнулась. – Потому что в этом весь смысл, – грустно сказала она, и, поддавшись порыву, погладила его по щеке. – Если бы оно никогда не кончалось, люди бы перестали его ценить. Chat noir накрыл ее ладонь своей. «Господь, за что ты такой красивый,» – в очередной раз подумала девушка, боясь пошевелиться. Прежде чем она поняла, что происходит, парень рывком преодолел расстояние между их лицами и поцеловал ее. Глубоко, отчаянно и жадно, сметая все условности и барьеры; он зажимал ее лицо в руках и ловил ее губы с таким остервенением, будто бы она была чистой ключевой водой, а он – странником, только что выбравшимся из пустыни. Через несколько мучительно долгих мгновений он наконец отстранился, тяжело дыша. Маринетт застыла в оцепенении – ее щеки горели, а сердце колотилось со скоростью гоночного болида. – Прости меня, – стыдливо отвел глаза блондин. – Похоже, наше время... – ... закончится, но не сейчас, – горячо прошептала девушка, отбрасывая всякую гордость и притягивая его к себе за лацкан рубашки. Что было дальше, они оба помнили смутно. Последний бастион был пройден – между ними не осталось больше ни одной стены. Они боялись, что если остановятся хоть на секунду, то предадут истину, открывшуюся им в лице друг друга. Маринетт так и не поняла, как они оказались в номере небольшого отеля неподалеку от церкви. Вроде как, они поймали на такси. Она не могла видеть и чувствовать ничего, кроме своего chat noir - он буквально стал для нее целой вселенной, бесконечной и всеобъемлющей. Девушка не замечала ничего, кроме мягких горячих губ со вкусом карамели, покрывавших целительными поцелуями каждый квадратный сантиметр ее кожи; она запускала пальцы в золото его волос; его дьявольские изумрудные глаза гипнотизировали - собственное отражение в них казалось Маринетт единственно верной версией самой себя. Она вжималась в блондина всем телом, будто хотела навсегда стать его частью и прожить так до конца времен. Они довольно быстро избавились от одежды – она была им совершенно ни к чему. Парень и девушка с благоговением и безумной жаждой исследовали тела друг друга, словно каждое прикосновение и каждый поцелуй были подобны божественному благословению, о котором они, жалкие грешники, ранее не могли даже мечтать. Продолжалось ли это часы, годы, или, может, всего несколько секунд – сложно сказать. Такие вещи всегда происходят вне пространства и времени. – Скажи мне свое имя, – наконец нарушил chat noir негласный закон о молчании. Они лежали нагие на грубом вязанном покрывале, будто первородные Адам и Ева. Это казалось таким естественным, таким правильным. Единственное, что до сих пор разделяло их – маски, которые они так и не сняли. – Ты же знаешь, что я не могу, – горько улыбнулась Маринетт, сплетая свои ноги с его. – Этот вечер должен остаться бессмысленным. Таково правило. – В тебе смысла больше, чем во всей моей жизни, – в его голосе звенела мольба. – Пожалуйста, я прошу тебя. Я не жил до сегодняшнего момента. – Мы не можем быть такими живыми всегда, – в глазах девушки блестели слезы. – Ты же понимаешь. Мы итак украли у этого мира слишком много времени.

***

Адриан Агрест проснулся в одиночестве. Раньше он думал, что такое в порядке вещей - когда мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь тонкие занавески, предназначен для тебя одного. Но никогда ранее он не чувствовал себя таким потерянным как сейчас. Волшебная безымянная незнакомка растворилась в воздухе так же внезапно, как и появилась. За одну короткую ночь молодой человек узнал больше, чем за всю свою жизнь – как будто в лице таинственной брюнетки в красной маске мироздание послало ему ключ к смыслу всего сущего. Если бы сейчас его спросили, в чем истина, он бы ответил – в ее прозрачно-голубых, чуть раскосых глазах; в мягком запахе ванили, который издает ее нежная бархатная кожа; в изгибе ее талии; в том, как она отчаянно цеплялась за его плечи, будто во всем мире он был единственной опорой. Адриан встал и подошел к зеркалу. На него смотрел человек, которого до этого момента он никогда не видел – разбитый, переломанный, но абсолютно, по-настоящему счастливый; на тумбочке рядом с зеркалом одиноко лежала красная венецианская маска – единственное доказательство того, что его Леди ему не приснилась. Нет, его жизнь больше никогда не будет такой, как раньше. * «Ты - мое самое сладкое падение, Я полюбила тебя первой, До того как звезды начали падать нам на головы, А ведь они - просто старый свет» © Regina Spector - Samson ** отрывок из монолога Гамлета, акт II сцена 2 *** черный кот (фр.)