Солнце над нами никогда не сядет

It’s been a long way without you, my friend And I’ll tell you all about it when I’ll see you again. We’ve come a long way from where we began, Oh, I’ll tell you all about it when I’ll see you again

* Мерное дыхание вырывалось изо рта Маринетт кудрявыми облачками. На улице был конец марта, погода стояла зябкая. Кончик носа девушки покраснел и замерз. Она спрятала ладони, обтянутые кожаными перчатками, в карманы длинного черного пальто; вернее, только одну ладонь, потому что вторую занимал скромный букетик из белых хризантем. Тихие аллеи кладбища Гренобль в девятом округе Парижа казались замерзшими во времени. Голые деревья, похожие на уродливые когтистые лапы, протянутые к небесам, были единственными живыми существами в этом последнем пристанище человечества, помимо самой девушки, разумеется. Холодная синяя свежесть обжигала легкие; размытая грунтовая тропинка противно и влажно хлюпала под ботинками. Маринетт не торопилась. Она неспешно и размеренно прогуливалась вдоль молчаливых мраморных надгробий, выстроившихся изящными рядами вдоль потрепанных гранитных бордюров, изо всех сил оттягивая то, зачем она, собственно, сюда пришла. Вскоре девушка остановилась рядом с одной из многочисленных могил. Надпись на памятнике гласила - «Том Дюпэн и Сабин Чен». Маринетт сделала шаг вперед, провела пальцами по заметно потемневшей надписи и задумчиво посмотрела на коричневый налет, оставшийся на перчатке. Грязно. Она вообще не очень любила приходить на могилу родителей. Замызганное, обветшавшее надгробие выглядело так, словно с того момента, как оно заняло свое место, прошло не пять лет, а много, много больше. За все эти пять лет Маринетт приходила сюда лишь дважды - в день похорон и еще один раз, через два года. В тот же день она встретила человека, из-за которого разрушила свою жизнь. Девушка возложила скромный букет цветов на могилу. Как всегда, она не знала что сказать. Слова в голове мешались в какую-то неразборчивую кашу; — Привет, — собственный голос показался девушке похожим на скрежет. —Видите, я наконец пришла. Ответом ей была тишина. Как обычно. Маринетт неловко помялась на месте, гипнотизируя взглядом надпись, вырезанную на мраморе. Интересно, чего она ждала? Что толку разговаривать с голым камнем? Он же все равно не сможет ответить. Девушка одновременно почувствовала себя идиоткой. — Мам, пап, — фразы, срывающиеся с ее собственных губ, казались Маринетт несвязной чушью, — у меня все хорошо. Я не болею. Я, правда, так и не нашла деньги на то, чтобы закончить вуз, но это ничего, я не переживаю. У меня даже неплохая работа есть! Конечно, продавец украшений — не та карьера, которую вы для меня хотели, но тоже неплохо. Маринетт замолчала. Ее пальцы беспорядочно теребили ткань пальто. И с чего это она вдруг решила приехать сюда? Дурацкая, бесполезная затея. — Интересно, злитесь ли вы на то, что я решила оставить дом? — она грустно усмехнулась. — Уверена, что злитесь. Но вы же так хотели, чтобы я поступала так, как мне прикажет сердце. Я и поступала. Как видите, теперь я по уши в дерьме. Камень сохранял мертвое молчание. — И чем я вообще тут занимаюсь? — пробормотала себе под нос Маринетт, отворачиваясь. — Короче, счастливо оставаться, что ли. Может, я когда-нибудь вернусь. Улицы Парижа чествовали ее возвращения из царства мертвых громким гулом машин и резким запахом канализации. Несмотря на довольно приличное расположение, окрестности кладбища Гренобль выглядели малопривлекательно; впрочем, Маринетт не собиралась здесь задерживаться - на углу ее ждал припаркованный компактный желтый Пежо с миловидной брюнеткой в модных темных очках за рулем. — Ну что? — вопросительно выгнула бровь Аля Сезер, когда ее подруга захлопнула дверь миниатюрной машины. — Да ничего, — пожала плечами та. — Положила цветы. Поздоровалась. Постояла с минуту. Ушла. Ничего особенного. Аля тяжело вздохнула, потерев виски. — Не нравишься ты мне такая, — проворчала она, заводя мотор. — Если бы ты рыдала и резала себе вены, я бы хотя бы знала, что ты поехавшая и тебя надо лечить. Маринетт только и могла, что пожать плечами. С тех пор, как она очнулась одна в своей пустой Нью-Йоркской квартире в обнимку с двумя пустыми бутылками из-под вина и жуткой головной болью, она не чувствовала вообще ничего. Ни печали, ни радости. Ей не хотелось смеяться, но и плакать тоже не хотелось; будто из нее выкачали весь воздух и теперь внутри остался лишь один вакуум. Последний раз она была в Париже три года назад. Родительские сбережения, на которые ее отправляли учиться в Америку, закончились на последнем году обучения; Маринетт выгнали за неуплату за четыре месяца до выпуска. Она тогда долго не могла найти работу и едва сводила с концы с концами. У группы Луки все еще не было контракта со звукозаписывающей компанией, и поэтому днями они репетировали, а по ночам он подрабатывал в баре. Конечно, решением проблемы могла стать продажа семейного магазина, а точнее, уже обычного полузаброшенного дома, но даже через пять лет после смерти родителей у девушки рука не поднималась поставить подпись на договоре. От мыслей о Луке у Маринетт тупо заныло в груди. Она не остановилась жить дома, как и тогда, три года назад. Слишком много воспоминаний, приятных и счастливых настолько, что хочется повеситься. Аля и Нино приютили ее во все той же маленькой мансарде в старом доме на Монмартре. При свете дня крохотная квартирка уже не казалась такой мистической и волшебной. Ее друзья, неразлучные со школьной скамьи, были похожи во многом, а особенно в искренней антипатии к уборке. Горы аппаратуры и стопки исписанной бумаги захламляли всевозможные поверхности, а в ржавеющей раковине громоздилась немытая посуда. Маринетт, любящую порядок до безумия, близкого к мизофобии, этот свинарник вызывал приступы паники, поэтому каждый раз, когда она наведывалась в гости к друзьям, устраивала капитальную уборку. Однако, при тщательной инспекции обнаружилось, что в доме Сезер и Лейфа не наблюдалось ни одной швабры или моющего средства. — В общем, дойдешь до конца улицы, потом направо, через переулочек и увидишь там вывеску хозтовары, — смущенная Аля протянула Маринетт наспех нарисованную карту на мятом клочке бумаги. — Слушай, может не надо? А то мне как-то неудобно тебя запрягать. — Ой, перестань, — отмахнулась Маринетт, зашнуровывая кроссовки. — Мне же в кайф. Пока руки работают, голова меньше думает, а если голова меньше думает — меньше проблем. — Ну смотри, — нахмурилась подруга. — Смотри не заблудись только. Там сложно не найти — увидишь, домик такой маленький рядом с церковью. От неожиданности Маринетт поперхнулась собственной слюной и закашлялась. — Воу-воу, ты давай дыши, — Сезер обеспокоено похлопала ее по спине. — Церковь? — сипло переспросила Дюпен-Чен, отдышавшись. Только этого сейчас не хватало. — Да, — кивнула Аля. — Старая такая, облезлая. А что? — Да нет, ничего, — натянуто улыбнулась девушка. Дабы увернуться от неудобных расспросов, Маринетт поспешно покинула квартиру и сбежала вниз по крутой лестнице на неширокую улочку. Она так и не была в курсе, что именно знает Аля про то, что случилось в ту ночь, и не была уверена, что если дело дойдет до расспросов, она сможет выдавить из себя хоть что-то вменяемое. Места из ее волшебных воспоминаний в реальной жизни не казались такими уж потусторонними и таинственными; обычная душная улица, обычные старые дома с деревянными окнами, обычные люди, снующие туда-сюда, обычные художники, сидящие с мольбертами на каждом углу. По пути ей даже попался одинокий гитарист, горланящий фальшивую серенаду. «Интересно, а чего я ожидала, приехав сюда», подумала Маринетт. Да, ей по прежнему снились те дурацкие сны. Сны, забравшие ее покой, душу и самого родного человека. Кто сказал, что она больше не любит Луку? Ее добрый, милый, внимательный Лука, прошедший с ней через огонь, воду и медные трубы. Маринетт не ожидала, что он просто так уйдет, исчезнет из ее жизни, как будто его никогда в ней и не было. Так нечестно. «А ты?» - ехидно поинтересовалась совесть. «Ты была с ним честна?» Не была, согласилась Маринет сама с собой. Сложно признавать такое, но для Луки она почти всегда была обузой: все эти семь лет они постоянно что-то преодолевали. Сначала смерть ее родителей, потом его решение бросить учебу и начать музыкальную карьеру, потом ее отчисление, период бедствования. Все то время, что они были вместе, они с чем-то боролись. А с ним она ни за что не сражалась. Она дышала полной грудью, как будто все еще помнила, как это делается. Смеялась до рези в животе. За один несчастный вечер chat noir умудрился подарить ей свободу, которую она не ощущала ни до, ни после. С тех пор Маринетт так отчаянно хотела испытать что-то подобное хоть еще один раз, что порой чувствовала себя жалким наркоманом, молящим о новой дозе; так же сильно, как она ненавидела сны о нем, она боялась, что однажды они перестанут ей сниться. Хозяйственный магазин долго искать не пришлось — ноги сами ее принесли к той самой церкви. Честно говоря, Маринетт не ожидала, что вспомнит дорогу сюда — все же, в тот раз она была достаточно пьяная. Еще бы не быть — именно в тот вечер она получила уведомление об отчислении. Да, тот день выдался несладким. Она постояла рядом с полуразрушенной святыней с минуту, задрав голову. Обычная старая церковь. Никакой магии, никакого Самсона, никакой Далилы. Какая все это бесполезная чушь. Маринетт покинула место, которое так часто ей снилось, так и не заметив златовласого молодого человека, задумчиво наблюдающего за ней из-под темных стекол брендовых очков. *** Маринетт Дюпен-Чен. Ее зовут Маринетт Дюпен-Чен. Адриан мысленно распробовал это имя на вкус. Такое же мягкое и сладкое, как и ее губы. Темные, как смоль, волосы, раскосые голубые глаза. Невысокий рост. Хрупкая фигура. Ему казалось, что когда он наконец встретит ее, то прижмет к себе и никогда не отпустит; сейчас же он чувствовал только леденящее оцепенение, сковавшее все его существо. И страх. Животный, лишающий дыхания; страх упустить свою леди навсегда. Он не смог двинуться с места. Девушка скрылась в хозяйственном магазине. Агрест сморгнул - нельзя упустить шанс. Когда он прилетел в Нью-Йорк, он застал пустую квартиру — по неизвестной ему причине Маринетт уехала за несколько часов до того, как он пришел. Адриан был готов выть от досады — ему казалось, что он вновь ее упустил. Он бы и упустил, если бы не внезапный звонок его старого школьного друга Нино. —...собирай шмотки и дуй в Париж! Адриан тупо пялился на собственные пальцы, не совсем понимая, что он только что услышал из телефонной трубки. Он сидел на ступеньках старенького богемного домика в Уиллиамсбурге. Внутри него разрасталась липкая паника, близкая к истерике. — Прости, что? — переспросил Агрест, запуская ладонь в волосы и рвано вздыхая. — Я в Нью-Йорке. По тому адресу, который ты мне передал. Здесь никого нет. Если это такая шутка, то хреновый из тебя юморист. — Ты меня за кого держишь, чувак, — слегка раздраженно ответил ему голос друга. — Я такими вещами никогда не шучу. Быстро в аэропорт и бери билеты в Париж! — Зачем? — Маринетт едет к нам погостить на недельку. Это твой шанс. Познакомитесь наконец, пообедаете, может, чего и склеится... Адриан судорожно сглотнул. Он впервые был так близок к тому, чтобы вновь увидеть свою леди за долгие годы. Не то, чтобы у него остались какие-то надежды, просто он зашел слишком далеко. Он уже не мог остановиться. — Я все спросить хотел, — хрипло спросил блондин. — С чего это вдруг ты изменил свое мнение? Почему отправил то письмо? Что тебе нужно? — Кто знает, — туманно ухмыльнулся Нино. Адриан бросил трубку, подскакивая, как ужаленный. Эта история началась в Париже; там же она и закончится. *** На выходе из магазина Маринетт столкнулась с молодым человеком. Вернее, как столкнулась; это он влетел в нее на полном ходу. Бумажные пакеты, заполненные средствами для уборки, вывалились из ее рук, а сама девушка полетела на асфальт, больно ударившись коленями. — Смотрите, куда идете! — возмутилась Маринетт, потирая ушибленные колени. — Боже, прошу прощения, вы не поранились? Только. Не. Это. Этот голос она бы узнала из тысячи. Низкий, бархатный, с мягкими рычащими нотками. Сhat noir нашел ее. Снова. — Да нет, — изо всех сил стараясь не подавать виду, что узнала его, девушка подняла глаза и натянуто улыбнулась. Блестящее золото волос. Запах свежей травы. Смешинка в изумрудно-зеленых глазах. Раслабленная походка. За три года он совершенно не изменился. — Давайте я вам помогу, — молодой человек присел рядом с ней на корточки и принялся собирать содержимое пакета. — Боже, мне так стыдно. Давайте я вас провожу. — А?.. — сдавленный звук вырвался у Маринетт помимо ее воли. Его присутствие рядом было подобно эффекту разорвавшейся гранаты. Ноги ее не слушались. Девушка не могла оторвать от него взгляд. — Да, конечно. — Вставайте, не стоит сидеть на земле, — блондин протянул ей руку. Маринетт поднялась, будто в трансе. Те же самые декорации, тот же самый человек. С их последней встречи точно прошло целых три года? Казалось, что меньше дня. — Да что вы, не стоит, — она почувствовала, как ее щеки начинают гореть. — Я настаиваю, — хитро улыбнулся блондин, подставляя ей локоть. — Ну же, не отказывайтесь. Даже если бы Маринетт очень сильно этого хотела, она бы просто не смогла. Они прогуливались по дневным улочкам Монмартра под руку. Погода стояла теплая: ни облачка, ни ветерка. Человек рядом с девушкой был одновременно пугающе чужим и самым близким на планете Земля. Это сводило Маринетт с ума. — Надо же, поразительно, нам, оказывается, в одну сторону, — искренне удивился ее спутник после очередного поворота. Интересно, он узнал ее? Не похоже на то. Хотя, возможно, он просто очень хороший актер. — Какое совпадение! — нервно рассмеялась Дюпен-Чен, не смея смотреть парню в глаза. — Ладно, спасибо что проводили. — Пустяки, — отмахнулся chat noir. — Как не помочь красивой девушке? Маринетт суетливо кивнула и заторопилась скрыться в тени подъезда, подальше от этих зеленых глаз. Глаз, не узнающих ее. Она и понятия не имела, как это может быть неловко и мучительно одновременно. — Меня зовут Адриан, а вас? Маринетт застыла. Имя. У него теперь есть имя. У ее навязчивого ночного наваждения. Он реален. Теперь в этом не было сомнений. Что-то внутри девушки оборвалось; она пока не понимала, от страха ли или от нервного возбуждения. — Маринетт, — мягко улыбнулась она, обернувшись. — Мое имя — Маринетт Дюпен-Чен. * Это был долгий день без тебя, мой друг, И я расскажу тебе все о нем, когда увижу тебя снова. Мы прошли долгий путь с того места, с которого мы начали, И я расскажу тебе все о нем, когда увижу тебя снова. - (c) Сharlie Puth “See you again”