Система гаснущих ориентиров

       На часах без десяти четыре пополудни. Когда процент голосующих в пользу послеобеденного дождя перевалил за пятьдесят, Харлоу брезгливо сплюнул и выругался в кулак, мысленно подбирая слова куда более изящные, чем те, что вертелись на языке. Купол помрачнел через каких-то три минуты, распылители тихонько загудели, а водяная гладь в гигантских прозрачных резервуарах задрожала. Харлоу раньше не ловил себя на мысли, что хочет купить себе куртку с застегивающимся капюшоном. Дзап — и все! Там дождь его не достанет. Ноздри защекотал запах мокрой и ржавой железной пластины.        — Мрак, — скрежетал Харлоу из-под чёрного шарфа, за которым практически не было видно лица — одни только глаза и залегающие под ними круги.        Метка на груди вдруг начинает пульсировать. Нужна передышка. Не хотелось бы однажды услышать: «Ваши попытки стать лучше не увенчались успехом, лучше станет только без вас». Говорят, треск капсулы отдаётся прямо в ушах, будто там, глубоко, сидит и потирает колючими хитиновым лапками противное насекомое, вонзает их в перепонки, кромсает, рвёт на куски. Громко. Больно. Тело пробирает моросящая дрожь.        Харлоу глотает воздух. Жадно, как раньше мог залпом осушить бутылку чего крепкого, чтобы потом устроить ночное рандеву с унитазом. Сейчас он становится лучше. Не пьёт, не курит, не ругается в голос, улыбается прохожим и даже не помышляет натянуть ничью задницу на рекламный щит. Становится лучше, только чтобы не умереть до того, как сам заберёт одну жизнь. Слишком давно Харлоу планирует убийство.

***

       Лиза надевает на измученное лицо дежурную улыбку, убирает выбившуюся из пучка прядь за ухо и вежливо интересуется у посетителя, не хочет ли тот сделать заказ. Берется за стилус и планшет. Лиза слишком много о чём думает, постоянно витает в облаках, то и дело разгоняя назойливые цепкие мысли из тёмных пыльных уголков своего сознания, словно бы метлой пауков на чердаке.        — Не хочу. Не выбрал, — мягкий голос сглаживает грубость, а рассеянная полуулыбка оставляет Лизу безоружной.        — Могу я вам что-нибудь посоветовать? — тут же находится она.        — Лекарство от хандры.        — Наш кофе очень хвалят постоянные клиенты.        — Бодрит?        — Да.        — Придаёт сил жить?        — Наверное.        — Вот выпью я здесь чашечку, и дождь снаружи кончится?        — Возможно… Если закажете ещё булочку.        — Хорошо, тогда мне кофе и три булочки, чтобы уж наверняка.        Лиза не записывает — тут нечего запоминать. «Чашечку» кофе — вместо неё здесь была тяжёлая белая кружка — и булочки с корицей хмурому человеку у окна. Он смотрит холодными глазами, как ручейки бегут по парапетам, как подрагивают от напора водоотводные трубы, как полнятся серой жидкостью стоки. Не моргает. Просто он немножечко мёртв. Так кажется Лизе.        Она удаляется за стойку. Когда-то кофе был гордостью этой забегаловки. Бодрил, придавал сил жить, мог развеять самые чёрные дождевые тучи. Пока с ним не случилась Лиза. Её сердце каждый раз болезненно сжималось, когда она молола дешёвые зерна в папашиной кофемолке, разбавляла гущу кипятком, так что напиток приобретал вкус свежей накипи. Но сегодня Лиза изменяет себе. Скоро подоспеют кругленькие горячие булочки, которые очень трудно испортить даже Лизе, а сама она осчастливит больного хандрой человека обжигающим, жарким лекарством. Вкусным, как делал папаша. Быть может, глаза посетителя оттают. Быть может, он оживёт. И почему ей не всё равно?..        Сама Лиза тоже оживает. Зал заливает запах выпечки. На столике у окна появляются кружка и плетёная корзиночка. Папаше казалось, что булочки в ней смотрятся куда аппетитнее, чем на белой тарелке. Корзиночка обнимает булочки — булочки льнут к корзиночке…        Холодные глаза буравят выпечку: кажется, она вмиг остынет, если на неё так смотреть. Посетитель механически отпивает из кружки и едва заметно меняется в лице.        — Я слышал, что местным кофе можно мыть туалеты. Люди совсем зажрались.        Лиза не знает, как на это реагировать: краснеть ей от стыда или от похвалы? Поэтому краснеет просто так. Завтра всё равно она просто добавит воды, ведь этот парень не придёт. Не придёт же?..        Некрасиво пялиться на людей, особенно за едой, но Лизе очень хочется смотреть, как опустеет корзинка.        — Присядешь, Фараон? — она вздрагивает.        А через мгновение уже пьет из одной кружки с мрачным незнакомцем и делит с ним оставшуюся булочку, пока снаружи роняет последние капли светлеющее небо. Это странный день. Он ничего не значит и ничего не изменит. Только вот сегодня, в первый раз за два года, в забегаловке по правую сторону большого канала снова подали вкусный кофе.

***

       Вот меркнет последняя голограмма, и следователь Сандерсон понимает, что он снова опоздает к ужину. Если бы ему доплачивали за каждый раз, когда его жена делила вечернюю трапезу с интернетом, он не был бы уже обычным следователем. И интернет у него дома был бы сверхскоростной.        Очередной новый стажёр снова готовится вылететь с работы. Как и все двенадцать до него. Аврал следователя Сандерсона затягивается на... Который это вообще год?..        — Солас, я уже ухожу. Перепрограммирую ключ на тебя, да?        — Да, Милли, будь так добра. И сделай мне чай напоследок.        — Начальник-трудоголик плохо сказывается на состоянии моей лени. Она страдает, знаешь ли, — ворчит секретарша Милдред, но всё равно заваривает чай.        — А ты делаешь успехи, Милли, — усмехается следователь. — Совсем скоро научишься разговаривать как люди.        — Очень смешно, Солас. Жалко, твоё чувство юмора совсем не прогрессирует.        — Что поделать. Некогда быть остроумным.        — Что за дело заставило тебя остаться так надолго?        Цоканье каблуков резко стихает, а чашка Сандерсона заполняется свежим травяным чаем. У Милдред он всегда пахнет яблоками и скошенной травой, что в этом хромированном городе такая редкость, наверное, потому её ещё не заменили на новую модель андроида-помощника.        — Дело направили не туда, разбираюсь с волокитой. Мёртвые участники программы «Милосердие» в нашу юрисдикцию не входят.        — И как ты это определил по фото?        Сандерсон напряжённо вскидывает бровь. Опять у Милдред провалы в памяти. Он задумчиво почёсывает щетинистый подбородок, тихо выдыхает и принимается за рассказ так, будто делает это в первый раз:        — Их вообще легко отличить по прозрачным глазам. Когда встроенная капсула разрывается, происходит кровоизлияние в склеру. У таких мертвецов самый страшный взгляд из всех, кого я видел: ледяная серая радужка на фоне полного крови белка. Так вот, тут как раз такой случай. Программа снова проявила милосердие.        — И правда. Интересно, почему даже смерть не останавливает людей от совершения преступлений?        Секретарша присаживается рядом, подносит к губам чашку и делает несколько глотков.        — Милдред! — Ей нельзя чай, теперь она подцепит новый сбой. Опять.        — Он всё равно остывает.        — Потому что эти люди дефектны по своей природе, — возвращается к теме следователь Сандерсон. — Им дают второй шанс, а они не в состоянии им воспользоваться.        — Никто от рождения не склонен к преступлениям, Солас, — фыркает Милдред. — Слышал про серию граффити «Я болен милосердием»? Те страшные картинки, которые полгода назад стали появляться по всему городу.        — Ты это у меня спрашиваешь?! — Сандерсон внезапно для себя пресекает ворчливую тираду и двумя пальцами потирает переносицу, приводя в порядок разбежавшиеся мысли. — До сих пор ищу этого вредителя.        — А вдруг «Милосердие» и правда делает людей больными?        Следователь морщит лоб и недовольно косится на секретаршу. И где она это подцепила? Милдред и раньше повторяла то, что слышала на улицах, в торговых центрах, даже в участке, но при всём она никогда не была так близко к экстремизму. Никогда.        — Милли, тебе пора домой. Иди перепрограммируй ключ.        Снова становится тихо. Шаги Милдред всё удаляются, распахиваются стеклянные двери, приветливо взвизгивает сигнализацией заскучавшее авто, напряжённо кряхтит ленивый гравитонный двигатель, словно предчувствуя ночную гонку со штилем, которую ветер в этом затхлом городе не выиграет ни сегодня, ни завтра, ни в этом столетии. Солас Сандерсон теряет связь с реальностью буквально на мгновение. Время на часах уже перевалило за полночь, а он всё сидит на месте и думает над словами секретарши. «Мистер Сандерсон, если вы не ляжете спать в течение часа, то ваша утренняя продуктивность упадет на семнадцать процентов», — напоминает наручный органайзер.        Звёзды на небе похожи на россыпь белых катышек на его старом ультрамариновом свитере. Как-то робот-уборщик постирал его с белоснежным пушистым пуловером жены. Потом Сандерсон лично обновил этой неразумной жестянке ПО. Однако свитер не выбросил. Ему всегда было трудно распрощаться с тем, к чему привык.        Сандерсон рассматривает мигающие неоново-циановым вывески, шарит по карманам, пытаясь найти свою электронную сигарету, и отвлекается от дороги. Он резко поднимает взгляд, когда до него доходит…        — Прошу прощения, сэр, — криво улыбается ему незнакомец с мутными прозрачными глазами.        — Ничего страшного, — отзывается Сандерсон. — Это мне стоило смотреть, куда иду.        Всё так притворно, фальшиво, нереально. Незнакомец словно тянет улыбку только оттого, что мгновением ранее проглотил липкий, омерзительный на вкус, горько-кислый комок злобы. Человек угловато кланяется и отправляется по своим делам, всё же бросая через плечо редкие колючие взгляды. Сандерсон сам часто оборачивается и начинает глупо насвистывать, когда встречается с ним глазами.        Становится не по себе. Участники программы «Милосердие» как были отбросами, так ими и остались. Кто бы сомневался.

***

       Барный стул надсадно скрипит железными гайками от каждого движения, однако Тате этот звук ни капельки не мешает, и она продолжает по-детски болтать ногами. Странно это: сидя на стуле не касаться пола.        — Кофе? — спрашивают её.        — Уж лучше водички, — мотает головой Тата. — Как дела?        — Не как обычно.        — Это плохо?        — Нет.        — Хорошо?        — Не совсем.        Тата пожимает плечами. Глухо булькают пузырьки в высоком узком стакане, придавливают друг друга к стенкам, словно бы им тесно, и лопаются, едва соприкасаясь с воздухом.        — Сахар, лимон, ваниль?        — Малину.        — Ты говорила, что малиновая вода — гадость.        — Многое из того, что ты делаешь, — гадость… Иногда так хочется гадости.        Она не успевает увернуться от поцелуя. Ее губы, шершавые, с острыми отходящими чешуйками кожи, смягчаются влагой. Приятно, если не думать о том, что это слюни.        — И как?        — Гадость, как всегда.        — Хоть что-то сегодня по-прежнему.        Ненадолго все затихает. Тата медленно цедит малиновую воду из стакана, невольно сравнивая её с бабушкиным вареньем. Густым, тягучим и ненавистно малиновым. Вода всё-таки хуже на вкус, но почему-то именно это в ней и привлекает Тату.        — Хочешь новость? — она дожидается утвердительного кивка и продолжает: — Я на практику иду к следователю Сандерсону. Что думаешь?        Тата ожидала бурной реакции, попыток отговорить, недовольных взглядов из-под густых бровей и презрительного сопения.        — Хорошо. Когда начинаешь?        — Послезавтра… Ты не злишься?        — А с чего бы? Следователь — хороший человек. Научит тебя чему-нибудь. Может быть.        — Так твой уход не из-за него? Я думала, он совсем у тебя в печенках засел.        В ответ только сдавленно рассмеялись.        — Кто-то же должен был работать в этом старомодном местечке, не думаешь?        Тата вмиг прикусывает язык — она не должна об этом напоминать — слишком взрослая, чтобы так бестактно ранить людей. Даже если они смеются, улыбаются, и кажется, что всё уже пережито, пройдено, поставлено на пыльную полку с прочими старыми воспоминаниями. Это всегда не так.        — Так что сегодня необычного? — пытается перевести тему Тата.        — Мне встретился, кажется, знакомый человек, но я не помню, кто он, а сам он, по видимости, меня не знает.        — Жалуешься на память? Так не похоже на тебя.        — Да…        — И что? Это был кто-то важный?        — Наверное, важный…