Система гаснущих ориентиров

       Пульс стремительно падает, слабость накрывает душным покалывающим кожу шерстяным одеялом. Так и должно быть. Так нужно. Баночка с пилюлями катается в только что задвинутой полке, шурша содержимым.        У него хватает сил твёрдо держать пистолет даже одной рукой. Харлоу улыбается своему отражению в зеркале самой добродушной улыбкой, на которую способна его угрюмая натура, а затем наводит на него дуло. Двойник тоже красуется оружием. Зрачки расширяются так, что мутная радужка попросту растворяется. Харлоу понимает, что не сможет убить себя, даже если изрешетит зеркало пулями, разобьёт вдребезги, попытается стереть его в стеклянный порошок бейсбольной битой.        Резкий скачок, и в глазах уже темно. Мысли словно гонит ревущий позади скоростной поезд. Он вот-вот раздавит их, расплющит, превратит в кашу, пока Харлоу удар за ударом будет создавать на своем лице всё новую цепь трещин. Вдох. Ещё! И ещё…        Харлоу отстраняется, пряча пистолет за спиной. Кап. Кап. Кап-кап-кап. Это, кажется, утекает самообладание. Или просто вода тарабанит по шероховатой поверхности раковины в углу? Он бросается закрыть кран. Старые ржавые барашки не проворачиваются, взмокшие ладони скользят, пистолет тихо лежит у ног. Не заряженный. Харлоу и не понял, как его уронил. Угнетающе громко разбиваются капли. Во рту осела горечь, хрусткая, как песок на берегу, а нос заложило от запаха не то палёных волос, не то кожи, не то плоти.        — Дрянь! — шипит он, сползая на пол. — Дерьмо!        Если он не может наставить оружие даже на своё отражение, то что тогда дальше? Теперь руки пахнут ржавчиной и хлором, растёртая докрасна кожа сочится липкой сукровицей. И снова это чувство.        — Получить предупреждение за то, что угрожал зеркалу?! Ну уж нет.        Харлоу усилием поднимается и неуверенно делает пару шагов. Таблетки побрякивают, стукаясь друг о дружку эмалью, и глухо мелким градом обрушиваются на бетонный пол. Пластмассовая оранжевая баночка не удержалась в трясущихся руках, ускользнула от скрюченных влажных пальцев. Напряжение стягивает в узел нервы и дрожью проходится по жилам. Внезапно Харлоу откидывает голову назад, медленно вдыхает пыльный воздух и опускается на колени. Перед глазами проносится странная картина. Как в этой развалюхе на окраине старого города собирались подростки. Жарили зефир или невзначай разливали пиво, тушили о пол дорогую пропущенную уже по третьему кругу бумажную сигарету. Как здесь ночевали бездомные. Мочились по углам, устраивали соревнования на самый смачный плевок, месили ногами грязь и говно и никогда не снимали обувь. Как сюда приволакивал свою жертву очередной гадкий скот, не боящийся Милосердия. Она капала кровью с разбитого носа, роняла слезы, а он… Харлоу перекашивает от отвращения. Но всё же, крепко сжимая в кулаке баночку, он по одной собирает облепленные какой-то жижей, грязные пилюли с загаженного пола. Последнюю, брезгливо зажмурив глаза, кладет в рот. Песок, старая мятная жвачка, недельная блевотина. Или это просто богатая фантазия?.. Откуда же ему, избалованному мажору, знать, как оно было на самом деле. Харлоу не мог и предположить, что в самом большом и развитом городе ещё остались такие места. И здесь живут люди. А теперь и он.        Волнение растворяется в апатии. Пилюля не такая отвратительная, как он ожидал. Харлоу с лёгкостью встаёт с колен, поднимает пистолет и снисходительно ухмыляется своему отражению.        — Сегодня я победил.

***

       Акай долго не сводит взгляда с тусклой лампы. Вокруг только темнота. В темноте — призраки. Если не смотреть на них, они не вгрызутся в глотку ледяными зубами. Или так только кажется. Раздается треск, и Акай вскакивает с постели, озираясь вокруг.        — Пошла в задницу, Джира! — сипит он вечно простуженным скребущим голосом, откашливается и плотно смыкает веки.        Это кошка. Всего лишь его тупая, безмозглая кошка. Она опрокинула стакан. Акай снова оставил этот чёртов стакан с мутной акварельной водой на краю стола. Тишина замирает совсем недалеко, нависает над кроватью, обрушивается неслышной волной, затекает в уши.        — Джира? — почти шёпотом переспрашивает Акай у пустоты.        Пустота не любит отвечать словами — слышно только шуршание веток, бьющихся об окно. А он разве чего-то другого ожидал?        Прохлада стелется по деревянному полу ковровой дорожкой, заставляя Акая переминаться с ноги на ногу. Призраки уже тянутся к нему костлявыми руками. Он отчаянно пытается достать до переключателя, не сделав и шага. Клик! В груди пыльным комом оседают страхи, свет обдает кожу приятным теплом — Акай открывает глаза. На столе развалился самодовольный пятнистый комок шерсти, игриво раскачивая длинным — с чёрной кисточкой на конце — хвостом. Туда-сюда, туда-сюда. Под столом лежит покойный стакан, обведённый бурым акварельным пятном. Акай шипит что-то нечленораздельное и откидывает волосы с глаз, пытаясь успокоиться.        — Не хочешь съездить к моему брату в конец географии? Романтика!.. Только ты, картонная коробка и почтовое отделение Нижнего Зажопинска.        — Фьють! — Джира в ответ только смахивает со стола ещё и кисть.        — Животное… — цедит сквозь зубы Акай.        — Господин Куан, за вами приехали, — уведомляет умный домофон.        Акай недолюбливает всю эту технику. Иногда ему кажется, что даже фонарик может знать о нём больше, чем тому положено. В комнате старомодные выключатели-кнопки, на кухне ретро-кофемашина с ручкой, а дозатор мыла в ванной слишком туп, чтобы узнавать хозяина по голосу, чувствовать тепло рук или движение — этот старый хрыч не плюнет и разок ванильным дезинфицирующим раствором, пока не применишь к нему насилие. И только домофон в этой цитадели консервативного аскетизма обзавелся приятным женским голосом.        — Живи пока… — раздосадованно выдыхает Акай и поджимает сухие губы.        Он так и подходит к двери: босиком, в пижамных штанах и белой футболке, попутно заварив в любимой кружке чайный пакетик. Единственной в этом доме кружке.        Раздаётся настойчивый стук в дверь. Акай размешивает сахар, громко бряцая ложкой по фарфоровым стенкам. Затем неторопливо вводит код и проворачивает круглую ручку.        — Мужик!.. — вскидывает руки к небу запыхавшийся гость. — Мы договаривались в шесть! Ты даже не причесался! Ты в сраных трениках в клеточку пьёшь чаёчек! Я просто не знаю, что ещё сказать…        — Я готов. — Акай делает аккуратный глоток, припоминая, что не разбавлял кипяток. — Поехали.        — В таком виде?!        — В таком виде. Была бы твоя машина, я с чаем бы ещё взял крекеры. Эд за рулём?        — Чтобы я ещё раз у тебя что-то попросил…        Покрытие у дороги гладкое, как дно сковородки — и такое же чёрное, — но совсем не скользкое. Такое холодное, что по коже бегут мурашки. Это приятный холод — здесь нет призраков. Акай по привычке считает шаги: обычно Эд останавливается ровно в десяти от крыльца. Сегодня — одиннадцать.        Завидев его в зеркало заднего вида, Эд так же привычно криво улыбается. Правая часть лица у него почти парализована, потому улыбка всегда выходит неловкой, застенчивой. В последнее время Акай совсем перестал с ним разговаривать — они только обмениваются многозначительными взглядами, словно передают телепатический сигнал. Как это было и четыре часа назад…        Акай стоял у ещё недавно начисто выдраенной с прошлого раза стены городской библиотеки. В левой руке он держал точечный распылитель. Пахло свежей краской, железом и опасностью. Со стены на него жалостливо смотрело уродливое сероглазое нечто с порванными в клочья губами и разрезанным от уха до уха ртом. Оно будто наматывало на вилку спагетти. Вот только в тарелке утопала в томатной подливе колючая проволока. Ресницы на веках слиплись от влаги, но оно не плакало — только давило из себя измученную улыбку, омерзительную, кровавую. Я болен Милосердием. Акай выключил распылитель и судорожно обернулся, почувствовав на себе ещё чей-то взгляд. Полицейский? Снова призраки?..        — Эд, сколько часов в день ты работаешь? — цепь образов разрывает сам Акай своим вопросом.        Эд молчаливо пожимает плечами.        — Прости, чувак, но я бы за одну твою уставшую физиономию тебя оштрафовал. Садиться за управление в таком виде — уже преступле…        — Да-да, мы все поняли, что неотразимый Лео начистил жопу до блеска, а на макушку вылил флакон мамкиных духов. — Акай закатывает глаза и снобски фыркает. — Куда едем?        Лео, кажется, умеет уворачиваться от оскорблений без особых усилий — он мечтательно чешет затылок и почти с придыханием отвечает:        — Над сквером, который в Старом Городе, у самого канала, в это время пролетает правительственный дирижабль. Встающее солнце, синие кленовые листья и эта штука над головой. Профессор будет в восторге!        — Если ты всё опять не запорешь.        — На этот случай есть ты.        Акай кивает, и воцаряется молчание. Они с Эдом снова обмениваются взглядами через зеркало. Его глаза — такие же, как у призраков — затягивает белёсая поволока. Фарфоровая кружка всё ещё приятно согревает руки, а Акай, решив устроиться поудобнее, подбирает ноги под себя на турецкий манер. И замечает, что машину ведёт автопилот. Стрелка спидометра не колеблется, передачи переключаются сами. Скорость — восемьдесят. Всего лишь восемьдесят. Так медленно, что дорога не превращается в чёрное пятно, так медленно, что дома и деревья не смешиваются яркими пятнами, а склизко размазываются по пейзажу, будто созданы из отвратительного сельдереевого желе. Эд всегда ездит быстро, и ветер тихо шуршит по крыше, мелькает неоново-жёлтая разметка… Восемьдесят. Восемьдесят… Акая начинает мутить.        От нарастающего давления свело скулы, губы сами собой искривились в брезгливой гримасе, а меж бровями появилась впадинка. Акай не мог точно сказать, узнал ли его Эд, возвращаясь с работы этой ночью. Тот замер на пару мгновений, рассеянно рассматривая нечто. Оно же, продолжая давиться проволокой и хлюпая кровавой слюной, сочувствующе смотрело на Эда. Волосы под балаклавой стали мокрыми, и Акаю начало казаться, что она хочет его задушить.        Беги! В груди кто-то завёл часовую бомбу. Сейчас всё взлетит на воздух! Уходи! Убегай!.. Исчезни…        Но Акай всё продолжал стоять, взглядом упираясь в знакомую высокую фигуру. Эд одними губами произнёс короткую фразу, но Акай слишком далеко, чтобы её расслышать.        И только теперь становится ясно. Я тоже.

***

       Опустел уже пятый стакан. Тата и не представляла, что в её обязанностях только и будет, что хлестать воду из кулера от скуки и жары. Начальник — странный тип. Дела не двигаются что он есть, что его нет. Его секретарша — классическая блондинка с внешностью американской куклы годов этак девяностых прошлого столетия — и вовсе не походит на человека. Ненатуральная речь, притворное радушие…        — Искусственные сиськи, — гундосит Тата себе под нос.        Следователь с самого утра разводил бесполезную суету: ругался на весь офис, пока читал новости, толокся в комнатке для переговоров с какими-то голографическими важными шишками, чертыхнулся и исчез за автоматической дверью лифта. Душный мужик.        От одного его присутствия воздух в помещении буквально вскипал и оседал на коже густым конденсатом.        — Что его так завело? — Тата дополняет вопрос звучным зевком, когда смыкаются панели.        — Один вандал, — коротко поясняет Милдред.        — А что он сделал?        — Разрисовал стены библиотеки.        — Какой кошмар! — Тата театрально вскидывает брови. — Писюн нарисовал?        — Что-то вроде того… — Милдред снисходительно улыбается. — Камеры перестали работать там с часа ночи. Вероятно, нужно увеличить патрули, но это не наше дело.        — А картинку уже замазали?        — Не думаю. Ты можешь запросить видео с камер. Их уже вернули в рабочее состояние.        Хоть что-то интересное. Записи с камер, таинственный художник, который решил положить на учёбу один всем знакомый предмет и хотел таким образом своей точкой зрения поделиться. Однако весь татин энтузиазм вскоре разбивается о пароль на компьютере следователя.        — Лицевой идентификатор?        — Вероятнее всего.        — Какое го… — Тата успевает себя одёрнуть, памятуя, как секретарша отреагировала на «писюн», и нервозно поджимает губы. — Невезение.        Она демонстративно насупливается, сдвигает к переносице брови и напряжённо сверлит взглядом датчик. На экране всё тот же красный кирпич. Глупая это, наверное, затея — изображать последнее запомнившееся ей выражение лица взвинченного начальника. Любопытная линза следит за ней, тихонько поскрипывая механизмом. Окончательно забросив это дело, Тата пристальным взглядом испытывает на прочность рабочий стол следователя. Синяя магнитная обёртка-жатка от карамелек, непочатая бутылка с лимонной водой, голографическая напоминалка не забыть купить соевое молоко и корицу, одинокий стилус без подставки — словом совсем ничего интересного. Ни тебе разбросанных документов, ни папок с уликами, ни результатов экспертиз. Ничего в этом веке не достать, не пройдя идентификацию. Тата озадаченно хмыкает, приметив у края стола видеораму следователя с женой. Здесь он высокий, красивый, в костюме, гладко выбрит, расслаблен и совсем не походит на того нервного суетливого дядьку, что не так давно исчез в металлической глотке автоматической двери. Добродушная усмешка играет на его губах, на широком квадратном подбородке отчётливее проступает ямочка, томно прищуренные глаза искрятся забавным коктейлем неподдельной радости и самодовольства. Он делает своей жене предложение. Сентиментальный парень, как оказывается. Тата уже протягивает руки в надежде, что сможет открыть доступ…        — Компьютер знает следователя заросшим по самые уши, красноглазым мужчиной лет сорока-сорока пяти с отпечатком недельной задолбанности на угрюмом лице. Такой метод не даст результатов. Может быть, дождёшься его?        Тата пожимает плечами и со скрипом откидывается на высокую спинку кресла начальника — ничего тут не попишешь.        Время близится к обеду. От скуки Тата перекидывает рюкзак себе на колени, проводит указательным пальцем по замку и хочет уже взять планшет, но взглядом натыкается на бумажный сверток с запиской. «Спорим на плитку шоколада, что ты поленилась приготовить себе завтрак?» — это даже не вопрос, хоть знак и стоит на своем месте.        Утром Тата поняла, что проспала. В щель между тяжёлыми шторами бессовестно совался настойчивый луч, своим тёплым светом щекотал пухлые белые ворсинки на круглом ковре у кровати, играл зайчиками по стенам, отражаясь от зеркал на туалетном столике.        — А-а-а! — почти прорычала Тата, отпинывая одеяло. — Бетта, почему — твою компьютерную мать! — ты меня не разбудила?!        — Доброе утро, Тата! — услужливо поздоровалась из умной колонки Бетта А1. — Вы отложили будильник шесть раз.        — Я этого не помню…        — Могу записать к психотерапевту, если у вас есть подозрения на сомнамбулизм.        — Смешно. Ха-ха… Я доберусь ещё до твоих настроек, — бубнила Тата. — Что там с погодой?        — Ясно. Недостаточно тепло, чтобы оставить куртку дома. Босоножки — тоже не лучший выбор ближайшие три дня. Гидрометцентр также сообщает о кислотном ливне за пределами купола в конце месяца. Настоятельно не рекомендуется планировать поездки за город на эти даты.        Наскоро Тата собрала волосы в высокий пучок, дорисовала каштановые брови мультикарандашом, поспешно обулась и внезапно замерла у самой входной двери. Запах ванилина слышался сильнее только что распыленного парфюма.        — Братишка, ты ещё дома?        — Мистер Зарницкий ушел два часа назад, — решилась прервать неловкое молчание Бетта.        — Когда он вчера вернулся?        — Два часа и тринадцать минут после полуночи.        — Убью его.        — Тата, он просил вас одеться потеплее. Накиньте куртку.        — Да-да-да… Хорошо.        — Вам больше подойдут лоферы или топсайдеры. Переобуйтесь.        — Ладно!..        Тёплая термобумага заботливо оборачивает мягкую сдобу, пахнущую ванилью и вишней. И как Тата сразу не догадалась? Иногда её нервировал этот бредовый комплекс старшего брата с лишенными логики закидонами вроде «надень шапочку, не то отморозишь задницу», но в такие моменты, как сейчас, ей хотелось крепко прижать к себе этот маленький свёрток, до того её трогало это трепетное отношение. Во сколько же он встал, чтобы испечь булочки, когда в шесть его уже не было дома? Ложился ли спать вообще?.. Если бы они виделись хотя бы чуточку чаще…        Обычно братишка — только так и называет его Тата, наплевав на то, что он старше её на пять лет, — подвозил её в академию по утрам. Короткий разговор о погоде, учёбе, рутине или тотальном превосходстве абрикосового джема над любым другим занимал всего пятнадцать минут. Тата сталкивалась взглядом с его жутковатыми светло-серыми глазами, когда они прощались. Братишка щурился, будто силясь придать им тёплый оттенок. Не очень получалось, надо сказать.        — До встречи, Мякотка.        — Ай, прекрати, ты бы тоже рыдал, если бы смотрел со мной тот фильм!        — Ага, от жалости к рыдающей тебе.        — Вот как! Тогда я тоже придумаю тебе прозвище.        — Сколько лет ты уже пытаешься? Семь? Восемь?..        — Бла-бла-бла, — по-доброму ворчала Тата. — Возвращайся к ужину.        — Только не пельмени из пачки!        — Сделаю вареники.        — Вот сейчас точно расплачусь.        Он смеялся в кулак, зажмурив глаза. Затем салютовал двумя пальцами и мгновенно срывался с места. Тата бы приготовила что-нибудь получше, да точно знает, что братишка не вернётся к ужину. Никогда не возвращался. А еда из холодильника… Из неё вместе с теплом испаряется и вся любовь. Просто холодный кусок съедобной массы. И без разницы, пельмени это из пачки или слепленные вручную.        Это случилось в первый раз, когда Тата только приехала в город. Братишка тогда забрал её из деревни, чтобы устроить ей, как он сам говорил, «нормальную жизнь, не то что в этом захолустье». Ей было тринадцать. Обычно принцессы дарят своим спасителям надушенные платочки, поцелуи любви… Но Тата девочка деревенская, потому ничего лучше вкусного ужина ей в голову тогда не пришло. Она прогуляла школу, разбила копилку. Раньше Тата думала, что потратит деньги на целый замок из сахарной ваты, но… «Рано я постарела», — вздыхала она, кладя в корзину самые — как ей тогда показалось — лучшие овощи, которые можно было отыскать на полках супермаркета, самую свежую зелень, самый красивый и пахучий — не дай бог с плесенью — сыр. Готовка отняла у неё весь день, а десерт измотал ещё и все нервы. Сервируя стол, Тата совсем не обращала внимания на усталость и порезанный в процессе палец — её грела одна только мысль, что она это всё сделала для своего героя. Как он будет тронут. Как он будет рад. Как потреплет её по волосам и скажет, что в жизни ещё ничего вкуснее не пробовал. Но на часах уже десять, ужин остыл. В одиннадцать остыла и Тата. Горячими в двенадцать остались только слёзы обиды, которые она растирала по раскрасневшемуся лицу грубым кухонным полотенцем. Она накрыла всё плёнкой, надеясь, что ночью он вернётся, голодный и уставший. Позвонить ему — значит выдать себя. Проиграть. Тем более, он редко отвечал на звонки. В полудрёме Тата услышала, как почти беззвучно распахивается входная дверь, как он входит, сбрасывает с плеч куртку, разувается. Ночь уволакивала темноту за горизонт, электронные часы застыли на отметке — 4:04. Тата чуть не сгрызла угол подушки, пока, затаив дыхание, прислушивалась к шагам. Они стихли в гостиной. Недовольно заскрипел старый диван, затем наступила тишина. Тате уже стало невмоготу ёрзать в постели, и она, подкравшись к двери, тихонько её отворила. Братишка даже до своей кровати не дошел — храпел на диване, едва не сползая на пол. И уже во второй раз за этот вечер Тата не сдержала слёз.        Утром он разбудил её как всегда, едва ощутимо прикоснувшись мягкой ладонью к макушке. Немного поканючив, Тата поплелась за ним на кухню. Омлет с овощами, жареные колбаски, свежезаваренный бергамотовый чай и половинка яблока, разрезанная на три дольки.        Кухня сияла чистотой, а от горы посуды в мойке остался только маленький холмик — это была чашка, в которой только что взбалтывали яйца.        — Спасибо за ужин, малыш, — улыбался он, сидя напротив.        Тата готова была засветиться от счастья, но её беспокойный взгляд натолкнулся на мусорное ведро. Чистое. Всю ночь — а за окном стоял жаркий поздний апрель — блюда оставались на столе, накрытые разве что пищевой плёнкой, чтобы не заветрились. Конечно же он всё выбросил. И, чтобы не травмировать Тату, с утра пораньше вынес мусор.        — Врун! — мысленно надулась Тата.        — Выглядишь не важно. Идёшь сегодня в школу? — Братишка отставил чашку и наградил Тату взглядом, от которого волосы на её руках и затылке до сих пор становятся дыбом. — Мне звонил твой эдвайзер. Сказал, вчера ты с уроков ушла.        — Все хорошо. — Тата нервно стёрла кривую улыбку с губ салфеткой.        — Если хочешь, можем сегодня никуда не пойти и весь день играть в приставку? — хитро прищурился он. — Что скажешь?        — Правда?        — Ага.        — То есть ты серьезно?..        — А почему нет? Только чур не брать Скорпиона! Он мой.        — Размечтался! Это потому что я на нём выигрываю?        — Да ты сто процентов зубришь приёмы по ночам, — развёл руками братишка, можно было подумать, что он слишком плохо играет в файтинги для взрослого парня, но Тате всегда казалось, что просто поддавался.        — Я сплю в отличие от некоторых… Нам говорили, что не спать ночью, чтобы поиграть в видеоигры, вредно для здоровья. — Тата сделала выразительную паузу, глядя ему в глаза. — Вот ты не будешь нормально спать и скоро умрёшь, а меня опять отправят к бабушке. Доить козу, есть это мерзкое, засахаренное, пахнущее клопами варенье, ходить в туалет на улице. А еще…        — Татка, какая же ты дурочка, — неловко засмеялся он, встал с места, крепко прижал татину голову к груди, потом шёпотом, даже немного зловеще добавил: — Мы больше не поедем к бабушке.        — Татьяна Зарницкая — это вы?        — А? Да?        — Не заставляйте меня ещё раз это выговаривать, пожалуйста.        — Можно Тата.        — Так лучше. Тата, может быть, вы встанете с моего кресла и прекратите крошить булку на мой стол? Буду премного благодарен.        Секретарша Милдред прыскает со смеху и, укрываясь ладонью от бомбардировки гневными взглядами, быстро ретируется — предположительно на небольшую кухоньку за чаем. Оставшись со своим начальником наедине, Тата пессимистично вздыхает. Она умудрилась не понравиться следователю, ничего толком не сделав. Эта практика обещает быть долгой.        — С чего мне начать, сэр? — лепечет Тата, судорожно отряхиваясь от крошек и заворачивая обратно в бумагу остатки булки.        Следователь Сандерсон, важно заложив одну руку за спину, другой неторопливо вынимает с полки голографические карты.        — Техника безопасности, — сонорно мычит он, передавая карты по одной. — Устав. Правила обращения с угнетаёмыми в прошлом социальными группами. Скрипты отчётов… Что ещё там было, Милли?        — Инструкция по обращению с участниками программы «Милосердие», — подсказывает секретарша с кухни.        — Почему ты сама не ввела в курс?        — Ты не отдавал указ, Солас.        — Догадаться тебе было, видимо, лень?        — В точку.        — Я знаю устав, — возражает Тата.        — Ничего страшного, повторите, — мягко отрезает следователь. — Ещё, Тата, вам выдадут служебный планшет с правилами ведения документации и минимальным необходимым уровнем доступа к базе. Вам три дня на то, чтобы всё прочитать, выучить и разобраться в программах.        Татино лицо с каждой данной ей картой становится всё более раздосадованным: она поджимает уже изгрызенные полные губы, словно бы по линейке выпрямляет аккуратно нарисованные с изящным надломом брови, косится на чёрный, кажется, бездонный пол, будто желая провалиться.        — А как же вандал, который разрисовал… непристойностями библиотеку? Но вот она, заветная фраза, от которой накатывающее разочарование начинает постепенно угасать:        — Хотите глянуть?        — Лишь бы не сидеть над бумажками. Лишь бы не сидеть над бумажками, — про себя повторяет Тата.        — По правде говоря… — Сандерсон как-то не по-джентльменски усаживается на угол своего стола, скрестив ноги в лодыжках, и со вздохом, словно на его плечах держится всё мироздание, продолжает: — Меня несколько утомил этот мелкий пакостник. Давайте заключим пари, Тата. Я вижу, вы человек бойкий, может быть, даже азартный… Если вы за время своей практики поймаете этого засранца — со следующего месяца вы работаете здесь. Без испытательного срока. Минимум бюрократии, которую, я честно сказать, хотел делегировать вам. Достойная оплата — плюс ко всему прочему.        — А если нет? — настороженно интересуется Тата.        — Вы вылетите из академии за неуспеваемость по итогам практики. Но не переживайте, вычислить хулигана — пустяковое для вас дело, ведь так?.. По городу стоят камеры, ходят патрули, а у меня совершенно нет времени на такие мелочи. По рукам? Милдред замирает у своей стойки с крохотным подносом, уперев недоуменный взгляд в них двоих. Уже тогда Тате начинает казаться, что здесь что-то не так. Неправильно. Следователь просто хочет её слить, почувствовать себя в опасности, беспомощной. И она будет безропотно выполнять то, о чём он отдаст указ, даже перебирать петабайты электронной макулатуры, лишь бы её не исключили из академии. Но не на ту напал.        — По рукам! — задорно отвечает Тата и хлопает по протянутой ладони.        — Руку нужно пожать, а не ударить по ней…        — Ой… А можно заново?        — Идите читать технику безопасности, Тата. Этого никто не отменял.

***

       Розоватые облака похожи на хрусткие островки пены, какие он ещё ребенком тащил в рот, пока мама отворачивалась за шампунем. Они казались вкусными до того момента, как начинали горько пениться на языке. И всё же в этой горечи было что-то такое, что заставляло его жевать пену снова… и снова.        — Леонард! — голос звучит близко, как будто мамин, от него веет надвигающимися тумаками. Тумаки обычно пахли лавандовым кремом для рук и иногда травой — чаще мама отвешивала лёгкий подзатыльник, но иной раз в ход шла длинная хворостина, от которой кожа на детской маленькой заднице полыхала багрянцем хлеще самого яркого осеннего заката.        — Лео, если ты не отстанешь от этого сраного облака, ты пропустишь дирижабль!        Он отрывается от холста, быстро вытирает кисть о фартук, стараясь не думать обо всякой ерунде. Но его не оставляет мысль: мечтает ли когда-нибудь Акай. Он всегда собран, сосредоточен и, кажется, ненавидит всё то, на чем задерживается его внимание. Как объяснить ему, что в пейзаже с дирижаблем нет подтекста, нет смысла — Леонарду просто так хочется? Только нежные йогуртовые облака, синяя листва и безобразная в своей технологичной красоте громадина, взмывающая вверх на толстом круглом пузе.        — Живопись без идеи в век камер — просто дрочево с кисточкой, — ядовито выплёвывает Акай каждый раз, когда, прогуливаясь по коридорам университета искусств, в очередной раз натыкается на натюрморт с яблоками.        Наверное, эти яблоки он ненавидит больше, чем войны, социальную несправедливость, родной — как он называет городок, откуда так стремился уехать, — аул и кошку его брата, которую Акай забрал в столицу только лишь бы насолить тому. Однажды Леонард из любопытства подошёл посмотреть, чья же картина так не угодила его приятелю, и отчего-то увиденное его ни капли не удивило. Подпись в неудобном верхнем левом углу «А. Куан». Леонард не был психологом, но какое-то неясное чутье давно уже подсказывало ему, что сильнее безыдейного натюрморта Акай ненавидит себя. Он прекрасно осознавал, что жизнь его уже давно катится по наклонной, но всё продолжал творить херню в ритме своей аритмии. Это утро он, скорее всего, снова начал с чистки унитаза, просто потому что его опять стошнило от собственной гадкой рожи в отражении. В один прекрасный день он освободит себя от утреннего ритуала умывания, лишь бы на это больше не смотреть. И дело здесь вовсе не в физическом уродстве — Акай очень приятный внешне человек, и, если не брать в расчёт привычный спектр выражений его лица, Леонард даже назвал бы его красивым. У него глубокие зелёные глаза, острые кокаиновые скулы, слишком светлая для азиата ровная кожа. Но Акаю до своего внешнего вида нет дела, и следующим утром в очередной раз он займётся уборкой спозаранку.        Быстро, со скоростью взмаха кисти, дирижабль обретает очертания на полотне. Его двойник медленно бороздит облачный океан над их головами. Если он упадет с неба прямо на них, подомнёт под себя, раздавит, уничтожит — Леонард не будет против. Он давно мечтает, что когда умрёт, вокруг него разбросает живописно дотлевающие обломки катастрофы.        — Акай, для обшивки мне лучше смешать эту и?.. Акай?        Он стоит, запрокинув голову, и с широко распахнутыми глазами, полными какого-то неоднозначного чувства — какое Леонард не смог бы описать и целым предложением, — не моргая, следит за дирижаблем. Его босые ноги утопают в запущенной не стриженной траве, ветер треплет за широкие клетчатые штаны, напряжённые кисти сцеплены замком, словно он силой удерживает себя, чтобы не протянуть их к этому неземному неуклюжему кораблю. Полотну явно не хватает истории. Наверное, истории несчастного человека, укрывающегося злобой, ненавистью и завистью. Временами всё это улетучивается, оставляя его жалким и уязвимым. Без своего гонора, без острот. Без защиты. Однажды Леонард уже видел его таким. Он не забыл.        Они сидели вдвоем, он и Эд, решив скоротать обеденное время в приятной компании. Леонард всегда много говорит, Эд больше любит помолчать и послушать — они более чем устраивали друг друга.        — Я вот в толк не возьму, почему он из всех своих студентов гнобит только меня? — выдохнул Леонард, подавленно мусоля в руках бутерброд. — «Хорошая работа, Галакси!», «Ваша техника уже намного лучше, Адам!», «Твои картины — говно, Лео». Руки просто опускаются. Ещё шепотом, мне на ухо, чтобы остальные не услышали.        — Наверное, он хочет тебя подстегнуть. Хотел бы тебя унизить — сказал бы громче. — Эд приговаривает уже третью чашку кофе и принимается ковырять недоеденный омлет со сладким перцем.        — Несправедливо. Ещё друг называется. Мою самооценку уже впору добивать из милосердия… А если ты возьмёшь себе ещё кофе, то добить придётся и тебя, чтоб не мучился.        Эд, уже задумавший подняться с места, чтобы купить себе очередную порцию горячего напитка, приосанился, будто ни в чем не бывало, и широкими ладонями прикрыл краснеющие, испещренные куперозными жилками щёки.        — Забей. Ты ведь можешь к нему не ходить. — Забавно было наблюдать за попытками Эда вести себя естественно. — Сам же попросил его тебя поднатаскать.        — Да, ты прав. Всё равно этот упырь отменил занятия сегодня.        — Почему?        — Хрен его знает. Вчера умерла его любимая художница. Наверное, он в честь этого напился.        — Скажешь тоже… С ним всё хорошо? Хреново, если он был в неё влюблен.        — Розетте Кингсли было семьдесят с гаком лет. Знаешь, как Акай звал её? — Леонард дождался кивка и продолжил: — «Эта старушенция». Вряд ли он сильно расстроен. Наверное, она не завещала ему ничего, как самому нелюбимому ученику. А напился, потому что алкаш. Просто дай повод.        — А друзья правда должны так ненавидеть друг друга?        Выковыряв из омлета все красные кусочки перца, Эд, казалось, пытался выстроить из них пентаграмму. Руки у него тряслись от количества выпитого кофе — пентаграмма всё никак не хотела складываться.        — И что ты предлагаешь? — Леонард доел бутерброд и принялся стряхивать запутавшиеся в его модной бороде хлебные крошки. — Только не говори, что хочешь его навестить. Я помню, что было в прошлый раз.        — Это другой случай. Собирайся.        Так и не закончив с омлетом, Эд решительно встал с места и наградил Леонарда более чем красноречивым взглядом, что пришлось подчиниться. Отчего-то доброта и отзывчивость с Эдом не очень хорошо вязались. Всем своим видом он заставлял окружающих опасливо обходить его стороной, распускать дурацкие слухи, показывать его непослушным детишкам, чтобы перестали капризничать — не то страшный дядя их заберёт. Только неясно, что всякий раз отталкивало людей больше: неподвижное, тусклое во всём спектре своих эмоций лицо или безжизненные и колючие, словно в их глубине залегла вечная мерзлота, глаза. Леонард знаком с ним немного ближе, иначе думал бы точно так же.        — Само сострадание… Когда Акай прогонит нас ссаной тряпкой из своего дома, я обещаю нудеть весь путь обратно.        — Высажу, — улыбнулся одним уголком губ Эд.        Дорога не отняла у них много времени, а потому Леонард уже пять минут мялся у входной двери, не решаясь позвонить. Что он ему скажет? Как уговорит впустить? Что будет делать, если всё-таки впустит?..        — Господин Куан, у входа вас уже пять минут ожидает гость, — внезапно раздалось за дверью достаточно громко, чтобы и он смог услышать. Внутри у Леонарда всё похолодело. Он не трогал кнопку. Вообще ничего не трогал.        — Я за пивом.        — Нет-нет-нет! Не бросай меня, Эд! Что мне сказать этому…        Дверь распахнулась слишком внезапно, заставив Леонарда поперхнуться последним словом. Он долго откашливался, пока зелёные кошачьи глаза следили за ним, всё больше погружаясь в скуку.        — Сгинь, Джира. — Акай не поскупился на хороший пинок под зад путавшейся у него под ногами кошке, а от его липкого взгляда Леонарду стало совсем не по себе, как будто на всём его лице красуется огромная мишень. — Уроки на дому не провожу, проваливай.        — Стой! — он не придумал, что сказать дальше.        — И так стою.        — И правда…        Ничего необычного. Акай выглядит как всегда: раздражённый, недовольный, злой. Он упирается плечом в косяк, крутя в левой руке перьевую ручку.        — Письмо пишешь? — Леонард пытается уцепиться за любую ниточку, лишь бы не дать зыбкой тишине окутать их с головой.        — Завещание.        За одну секунду мир сократился до одного только крыльца, чёрной двери с круглой металлической ручкой, огромного каменного горшка с развесистой изумрудной монстерой и двух поменьше с каким-то косматым папоротником; до трех белых ступенек, которые мешали отсюда убежать. Акай будто отравлял весь и без того скудный, спертый воздух своим присутствием, своим нервным частым дыханием. Тихий, удушливо жаркий ветерок сорвал с губ Леонарда неловкий, неуместный смех.        — Нам показалось, что тебе нужна поддержка.        Спаситель Эд со спасительным ящиком пива.        — Какая забота… — Леонард уже готовится услышать едкое «меня сейчас стошнит», но Акай, вяло улыбнувшись, приглашает их войти: — В ванную не заходите, я разбил подставку для зубной щётки.        Пошатнувшись, он развернулся и уплыл вглубь широкого коридора, соединяющего прихожую с гостиной. В доме не было тапочек для гостей, крючков для верхней одежды, полки для головных уборов, подставок для зонтов, даже коврика с надписью «добро пожаловать». Никакого коврика не было. Здесь не пахло ни едой, ни свежезаваренным чаем, ни сигаретами, ни владельцем дома. Только взъерошенная Джира оставляла за собой еле ощутимый шлейф от мятного кошачьего шампуня против блох.        Леонарду почему-то очень хорошо запомнился тот день и их разговор. В ванной он тогда нашёл что-то важнее разбитой подставки. И теперь, сопротивляясь жалостливому порыву, Леонард берёт друга за руку, расцепив замок, и тянется к дирижаблю. Его отношение к Акаю сильно изменилось тогда.        — Что ты?..        — Я освобождаю тебя, Акай!        — Кретин…