Система гаснущих ориентиров

       Прозрачная резинка на рогатке тихо звенит натянутыми эластичными нитями. Мамин голос звучит точно так же, если действовать ей на нервы. Есть что-то общее у неё и у этой рогатки. Они обе больно бьют, когда на взводе. И как бы Шутер ни божился больше не вляпываться в новые неприятности, так они снова не заставляли себя ждать. И теперь, когда прицел наведён, остаётся только…        — Пли! — визжит Джи Джи прямо над ухом. — Огонь! Залп из всех орудий! А, мать твою!        — Одной команды достаточно, женщина, — сопит Шутер, отпуская кожеток и прищуривая правый глаз, словно это бы как-то помогло ему не оглохнуть, будь Джи Джи сегодня в более приподнятом настроении.        Шутер редко промахивается — нужно как-то оправдывать своё прозвище перед друзьями — вот только сегодня цель оказалась ему не по зубам. Обточенный для лучшей аэродинамики камешек чиркает по белой глазированной конфетной эмали на лбу робота-уборщика и отскакивает в сторону. А так хотелось попасть ему точно в глаз. Джи Джи никогда и не отличалась хорошей стрельбой из рогатки — только неуёмным энтузиазмом заниматься тем, к чему у неё абсолютно нет способностей. А вот с Пиблзом можно было и потягаться. Сегодня Шутер уже продул ему в сухую. Снаряд Пиблза, рассекая воздух на отдельные частички, огибает фонарный столб и, на мгновение утонув в картофельной пучине рекламной голограммы ресторации «Папы Джои», ловко выныривает оттуда и со свистом подбивает скрипучему уборщику шарнир с обратной стороны коленей. Уборщик, тихо взвизгнув, заваливается набок, наверняка составляя отчёт о собственной неисправности и масштабе повреждений.        — Контрольный, — негромко, но уверенно объявляет Шутер.        — Я сегодня командую! Забыл? — насупливается Джи Джи. — Мы же договаривались…        — Ладно, извини-извини.        — Контрольный!        На сей раз Шутер прищуривает оба глаза. Тихий свист оседает в ушах — враг повержен. Во тьму погружается до этого момента яркий индикатор, а уборщик будто смотрит в их сторону мёртвыми померкшими глазами. Одна линза зияет дырой, окруженной целой сетью трещин. Даже у Пиблза не получилось бы разбить эти маленькие, хлопающие отсутствием искусственного интеллекта глазёнки. Осколки стекла так похожи на крохотные слезинки, но Шутера таким не разжалобить. Это просто жестянка, ей не бывает больно.        — Включить маскировку и валим, пока фараоны не набежали, — здесь Шутер согласен с Джи Джи и даже не пытается зажать уши, хотя из-за её воплей их вполне могли вычислить хоть прямо сейчас.        Он прячет рогатку в потайной кармашек школьной сумки, туда же убирается и чёрная маска-платок с вышитыми на ней белыми крестами. Шутер отщёлкивает застёжку на нагрудном кармане уже набегу. Точно стая пираний его тело охватывают маленькие голубоватые прямоугольники, обгладывают как будто до самых костей — он уже не видит своих ног. Хоть на этот раз они потратили единицы не на какую-то бесполезную фигню. Спутники Шутера тоже внезапно испарились. Если бы они ещё не топали так громко, он бы подумал, что остался здесь один.        Фантомная погоня наполняет сердце адреналином, согревает кровь и, к несчастью, отключает за ненадобностью мозг. Дальше путь преграждает жёлтая лента, огибающая массивную кубическую конструкцию. «Опасно», — предупреждает лента. «Плевать!» — думает Шутер и переключает режим своих сникеров на магнитный. Под подошвами скрипит осколками стеклопластик — кто-то ещё до них разбил здесь заградительный экран. Шутер быстро взбирается по металлической боковине куба. Затем останавливается. Маскировочное поле снова разбивается на прямоугольники и стекается к застёжке на груди. Пиблз и Джи Джи стоят у края куба, оценивая расстояние.        — Кажется, за нами даже не гнался никто, — урчит себе под нос Джи Джи.        — Да, удивительно, — выдыхает Шутер. — Просто удивительно.        Воздух здесь какой-то совсем другой. Под ногами словно шелестит ветер, играет со шнурками на сникерах. В этом городе нет ветра, тогда откуда бы ему взяться здесь? Шутер и не заметил, как его друзья уже спустились. Он подходит к краю и окидывает взглядом пространство внизу. Два метра кажутся ему пятью. Расстояние до уступа — пропастью. Он медлит. Стоит на месте будто целую вечность.        — А Шутер зассал прыгать, — хохочет Джи Джи внизу.        — Ничего я не зассал!        — У тебя же есть сникеры, спускайся уже, — вклинивается Пиблз. — Это оксигенератор, на нём нельзя долго стоять.        — Почему?        — Потому что он выделяет чистый кислород, дубина!        — Так кислород же это хо… Хо… Хорошо…        Голова внезапно начинает кружиться. Почему нельзя дышать чистым кислородом? Разве то, что даёт человеку жить, может запросто его убить? Земля под ногами превращается в переваренную картошку, у Шутера от её горячего пара жжёт в горле. Ещё пара вдохов, и он начинает задыхаться. Ветер путается в волосах, пропасть приближается. Раздаётся раздражающее шмыганье, затем этот звук повторяется снова… И снова. Перед глазами так стоит размазанное по темноте пятно. Это каменная плита? Стена? Это вообще камень?        — Эй, придурок! Ты там не сдох?        — Пибби, у него кровь идет.        — Потому что он разбил нос, Джи. От разбитого носа ещё никто не умирал.        — Я нормально, — лепечет Шутер, утирая влагу над губой тыльной стороной ладони.        В его мире ещё не зажёгся свет, почему он говорит, что с ним всё в порядке?        Джи Джи, судя по звуку её шагов, подходит ближе к Шутеру, тихо наклоняется и расстёгивает его сумку.        — Опять спёр у мамки апельсиновые? Она другие не курит что ли? — Быстро её перестало волновать его здоровье.        — Пахан курит кофе с табаком, но пересчитывает картриджи поштучно. И чем это вы вообще недовольны?! — Шутер удивляется, как ему хватает сил на возмущение, но вскоре действительность выныривает из темноты, рябит перед глазами своей серой насыщенностью, вытаскивает его из размышлений.        Пиблз и Джи Джи цепляют картриджи к своим мундштукам и проворачивают их с характерным щелчком. Щёлк, щёлк. Не очень синхронно у них получается.        — И мне тоже дайте одну.        — Тебе нельзя! — протестуют они в один голос.        — Не хватало ещё чтоб дыхалка у тебя скончалась, — попыхивает паром Пиблз, облокотившись на стену. — Или тебе принципиально сдохнуть в тринадцать?        — Ну и хрен с вами, благодетели херовы.        — Не стоит засиживаться. Скажи, как полегчает, и мы двигаем отсюда.        — Как думаете, насколько это вывесит? — Джи Джи раскачивается с носка на пятку, мечтательно потягиваясь.        — Единиц двести — не больше. Ещё и на троих. Это был просто уборщик. Зачем вообще им уборщик?        — Потому что они говнюки и хотят устроить говнопокалипсис, — гундосит Шутер. — Что здесь непонятного? Идёмте уже.        Слышно приятный девчачий смех Джи Джи — она о чём-то болтает с Пиблзом, — несмолкающие гулкие шаги и собственное дыхание, которое стремится затмить собой все остальные звуки. Встать не так легко, как казалось, пока Шутер сидел, рассматривая, как вдоль синего купола ползут барашки облаков. Где-то он слышал, что дыхание — основная причина старения. Ты рано или поздно умрёшь, если будешь дышать. Умрёшь прямо сейчас, если не будешь. Даёт жизнь и убивает одна и та же вещь. Как-то глупо всё устроено.        Они выворачивают из узкого переулка и хотят уже распрощаться, как их останавливает голос:        — Эй, мелюзга. Робот у ресторации — ваших рук дело?        — А тебе какое дело, мымра? — Джи Джи встает в позу. — И чем ты вообще это докажешь?        — Дура! — хлопает ладонью по лицу Шутер. — Это фараон. Валите нахрен, я задержу.        — Дерьмо… Живи, Шутер.        И они бросаются врассыпную. Все, кроме Шутера. Он, понурив голову, медленно подходит к полицейскому.        — Тата, мы же ещё друзья? — поднимает он глаза, боясь увидеть строгое лицо, но Тата только ехидно улыбается, как будто силится удержать в себе смех.        — Жалко выглядишь, — говорит она и всё-таки прыскает, но парой секунд позже напускает на лицо серьёзное выражение. — Я уже три дня как офицер полиции, так что в этот раз тебе не повезло.        Шутер потупляет взгляд, представляет разочарованное лицо мамы. Его он видел уже много раз: когда разбил камнем окно в кабинете директора; когда получил двадцать по геометрии за триместр; когда его отстранили от занятий по английскому за матерное сочинение; когда он разрисовал непристойностями мопед пекаря за то, что тот поднял цены на печенье. Мама многого ещё не знает. Шутер любит маму, несмотря на то, что от неё порой перепадает крепкий подзатыльник. Мамам иногда положено не знать всего. А вот отец не стал бы с ним церемониться. Но этого Шутер никогда не боялся. Мужчина должен закаляться болью, расти в авантюрах, рисковать — иначе он вырастет мямлей, нытиком, маменькиным сынком.        Он подходит ближе, прикрывая веки. Отчего-то они так потяжелели, что Шутеру трудно держать глаза открытыми. Через мгновение тонкая полоска света теряется в липкой темноте смыкающихся век. Шутер слышит лёгкий аромат. Это женский парфюм: кажется, он пахнет жжёной древесиной, солью и цитрусом — это пираты громят из пушек судно, трюм которого доверху набит апельсинами. Нескучный запах. Это запах приключений. Тата всегда была своим парнем. Она не сдаст его — почему-то Шутер в этом уверен.        Он приходит в себя на мягкой по-девчачьи розовой кровати, заваленной плюшевыми игрушками. Это ещё что за фигня? Пирамиды из пушистых медвежат, кроликов и даже бегемотов занимают чуть больше, чем половину кровати.        Комок ваты в носу заставляет громко сопеть. Ноздри покрылись засохшей кровью изнутри — Шутер чувствует, как слиплись от неё волоски.        — Очухался? — В дверях стоит Тата с чашкой чая и вазочкой шоколадных конфет, но почему-то угоститься не предлагает. — Я никому не расскажу.        — Нарушаешь устав, — всхрапывает Шутер и вытаскивает из носа затычки, — офицер.        — Но не за просто так…        Она ухмыляется. Как будто что-то задумала. Тата выдерживает паузу, словно хочет создать интригу.        — Ну и?..        — Где ты берёшь эти свои шпионские штучки? Мантию-невидимку, эти кроссовки…        — Хочешь ходить по стенам и подглядывать за подозреваемыми?        — Нет, — хохочет она, — конечно нет. У меня есть ещё двадцать семь дней, чтобы раскрыть одно дело. — Шутер подкладывает под спину жирного мягкого бегемота, понимая, что это долгий рассказ, поэтому стоит устроиться поудобнее. — Мой преступник рисует на зданиях. Обычный вандал, как мне показалось сначала. Потом я увидела, картинки… Но это не имеет отношения к делу. Каким-то образом он обходит патрули и вырубает камеры, не прикасаясь к ним. Я понятия не имею, где достать такие приспособления. Этот человек не засветился ни на одной камере — только на тех, что с тепловизорами, но они не сказали нам почти ничего. Это может быть и среднего роста мужчина, и высокая женщина. Маршруты хаотичные, информации мало. Два раза он разрисовал одну и ту же стену библиотеки… И не попался. Я уверена, что тут без таких штучек не обойтись.        — У меня есть два условия.        Шутер садится на кровати, напряженно сцепляет пальцы, а носки сникеров опускает в пушистый белый ковер. Тате нужен проводник в тень — она не сможет отказаться, что бы он ни запросил. Она по-офицерски строго сводит брови почти на переносице и озадаченно кивает. Хотя бы выслушает.        — Первое. Ты идешь со мной с завязанными глазами и отключенным навигатором. Уезжаешь на такси, которое я для тебя вызову. Платишь сама.        — У, секретная база.        — Второе. Я расскажу тебе об этом позже, просто пообещай помочь.        — Не буду помогать валить уборщиков, — фыркает Тата, ставит вазочку на кофейный столик и выуживает тонкими пальцами одну конфету. — Зачем вообще вы его сломали, Ленни?        — Это… — мнётся Шутер, — личное. И не называй меня Ленни.        — А разве тебя зовут не Ленни?        — А тебя зовут Татьяна.        — Резонный аргумент.        Шутер опускает глаза. Его имя звучит совсем не так круто, как ему хотелось бы. Ленни — это имя мальчика в растянутом свитере, мямлящего правильные ответы на задачки у школьной доски, да так неуверенно, словно сомневается в том, что говорит. Всегда в себе сомневается. Оно неинтересное, скучное, заурядное. Он верит, что имя очень сильно влияет на судьбу человека, и чем реже его будут называть Ленни, тем меньше вероятность остаться бесполезным офисным планктоном к сорока годам. Ему даже тошно представить сидящего за своим рабочим местом доходягу Ленни Аркетта, которого вот-вот заменит новый робот, а в услугах самого Ленни перестанет нуждаться хоть кто-нибудь на этой Земле. То ли дело Шутер. Это имя гонщика… Или бандита. В любом случае, он умрёт максимум в двадцать семь, всё ещё красивым, вечно пьяным и свободным человеком — отними его жизнь авария на гравицикле или уличная драка.        — Сколько времени нужно девчонке, чтобы собраться? — щурит глаза Шутер.        — Сколько времени нужно мальчишке с разбитым носом, чтобы встать с постели? — хищно улыбнувшись, отзеркаливает Тата.        — Тогда двигаем.        Шутер решительно поднимается с кровати, оставляя пухлого бегемота смотреть ему в спину своими чёрными бусинками, затем запускает руку в вазочку и берет столько конфет, сколько может уместиться в ладони. Наблюдая за этим, Тата хихикает в кулак. Точно думает, что он ещё малой. И пусть думает.        — Твой брат когда-нибудь бывает дома? — внезапно спрашивает Шутер уже в прихожей, когда его блуждающий взгляд натыкается на одинокую мужскую джинсовку, висящую на крючке — шпиона в мире бабских курточек, кардиганов, болеро, кофточек, палантинов, шарфиков, нашейных платков и ещё бог весть чего из прозрачного шифона в неоновый цветочек.        Тата молча обувается, поправляет причёску — делает вид, что не услышала вопроса. Потом всё же оборачивается через плечо и вздыхает:        — Мне кажется, как будто он боится разговаривать со мной. Исключительно позитивный, добрый, отзывчивый, когда мы с ним всё-таки встречаемся. Глупо это, но он как будто обдумывает каждое слово, постоянно напряжённый, выпрямленный как по струнке. У него много работы, но меня не оставляет мысль, что он просто избегает меня.        — Тата, ты же полицейский. Просто проследи за ним, — Шутер ловит на себе недовольный взгляд и не очень ловко исправляется: — Он и в детстве был таким?        — Честно, я не помню.        — Совсем?        — Я не знаю, как так получилось, но он уже давно жил в городе, а я — у бабушки. Мы редко виделись. В свои восемнадцать он забрал меня сюда.        Шутер уже собирается задать ещё один наводящий вопрос, но почему-то останавливает себя. Это не его дело. Татин брат всегда казался ему странным типом, хоть они мельком виделись всего один раз — она часто о нём говорила. У него колючий взгляд, как будто презирающий всех окружающих, от его манеры держаться сквозит холодом и фальшью. Он улыбается, вежливо тебя приветствует, хлопает ладонью по плечу и предлагает вместе поесть мороженого. Но он не любит мороженое, он не рад тебя видеть, ему неприятно с тобой познакомиться. Просто жуткий. Но Тате об этом знать не обязательно, она всё равно не оценит таких умозаключений.        Бетта открывает дверь и затворяет её в ту же минуту, как обе ноги Шутера оказываются за порогом. Тата богатая — подмечает он про себя. Это почти центр города, седьмой этаж, прекрасный вид из окна на парк и крестообразные шпили капитолия. Голосовой помощник Бетта А1, дорогие конфеты. Шутер разворачивает обёртку и закидывает одну в рот, пока они спускаются на левитирующей платформе.        — А ты не попался на камеры у ресторации? — прерывает молчание Тата.        — Обижаешь! — Шутер заносчиво откидывает голову назад. — Я знаю, где находятся все камеры в этом городе! А теперь завяжи глаза.        Он достает из своей сумки тот самый платок с крестами и отдаёт его Тате. Чёрный, непрозрачный. Она глупо выглядит в нем. Тёмное плохо сочетается с её кофейной кожанкой, бирюзовой блузкой и белыми кроссовками с нежно-лимонными вставками. Тёмное в принципе не идёт такому человеку, как Тата.        Когда платок завязан, Шутер берёт её за руку, и вместе они нескорым шагом направляются в… Ей не положено об этом знать. Просто наведаться к другу — пусть будет так.        Дорожки петляют, пересекаются, убегают назад, сменяется одна курсирующая платформа, затем другая. Шутер специально путает следы на всякий случай. Вот они сворачивают влево, но, не пройдя и пятидесяти шагов, возвращаются обратно. Узкая лесенка поскрипывает своими пластинами, отчетливее шуршит потоками канал. Наверняка Шутер бы и сам уже запутался, если бы не ходил этим путём так часто. Впереди показалась та самая стена. Ржавая от близости воды, ничем не примечательная. На первый взгляд. Ладонями Шутер касается поочерёдно трёх участков, вдавливая внутрь, — стена уезжает вправо, в темноту ускользает мшистый тоннель. Он уже давно утонул в запахе сырости, плесени и крысиного дерьма. Что ж, они на верном пути.        — Звук… похожий на бегущую воду, — Тата напрягает другие чувства за невозможностью видеть. — Мы что, через канализацию идём?        — Звук? — насмешливо переспрашивает Шутер. — То есть тебя на мысль не этот смрад натолкнул?        — Даже боюсь подумать, куда мы идём.        Однако это не канализация — немногие знают, что канал можно пересечь, минуя, казалось бы, единственный путь — главный мост. Шутер тоже ничего не видит. Здесь темно, как и всегда, но легко ориентироваться на ощупь. Ещё где-то сто метров прямо, у развилки — поворот налево, сто семьдесят семь шагов до зловонной ямы, потом снова налево, прямо до конца и вверх по лестнице ровно двести пятнадцать ступеней. Сырость липкими пальцами касается предплечий, когда Шутер ненароком прислоняется к стене. Она холодная, скользкая, пупырчатая, как одна огромная жаба. Кожа покрывается рябью мурашек. Шутер не хочет знать, что это за вязкая жидкость стекает по этой стене — это просто жабы. Пахнущие тиной и плесенью колодезные жабы. Кого вообще могут пугать жабы?..        Скрежет отъезжающей панели сменяют шум сигнализации, ругань, звон стеклянных бутылок, шкварчание раскалённого масла. Тихий воздух заполняет запах жареных лепёшек и мазута. Шутер смотрит на небо. Затем дёргает зазевавшуюся Тату за руку. Они не проходят и двухсот метров по узкой, выложенной растрескавшимся камнем дорожке, как Шутер гордо заявляет:        — Пришли!        Она снимает повязку, и снова всё становится на свои места. Тата вся в светлом, даже не запачкала кроссовки.        — Инструменты Сондера? Похоже на лавку автомеханика.        — Так и есть, заходи быстрее. — Пронзительно звенят дверные колокольчики, парень за прилавком гасит сигарету. — Загоняй колымагу, собирается дождь.        — Я за дождь не голосовал.        — Дерьмо случается, — пожимает плечами Шутер.        — Бать, загони этого бегемота в гараж! У меня клиенты.        Со второго этажа раздается суетливое шуршание, потом быстрые короткие шаги. Батя — человек невысокого роста, полный — шаркает по полу лавки домашними тапочками. Сгрудив целую пирамиду каких-то коробок в углу, он исподлобья смотрит на них троих.        — Джеки, опять ты выгнал своего кадавра погулять? Я говорил и буду говорить, что эта развалюха и километра не проедет, но, похоже, она и дальше гаражных ворот выползти не может… — ворчание смолкает вместе с громким хлопком двери — старикан, кажется, ворчит больше для себя, чем на публику.        — Чем-то могу помочь? — широко улыбается Джеки, зажимая в ровных белых зубах видавший виды мундштук с потушенным картриджем. — Гайки, шурупы, мультитулы… И кое-какие безделушки.        Он задорно подмигивает Тате.        — Да, мы по поводу безделушек, — Шутер деловито облокачивается на прилавок.        — Не интересовался ли у тебя никакой подозрительный тип статик-ганами?        — Нет, их я не продаю, — разводит руками Джеки. — Какой-то определённый подозрительный тип?        — Среднего роста парень или здоровенная девчонка. Увлекается граффити.        — Ты описал половину подростков этого райончика, — Джеки рассеянно обводит взглядом прохожих, остановившихся у витрины.        — А среди них нет человека, который мог нарисовать это?        Тата протягивает Джеки какие-то фотокарточки. Шутер с интересом косится на верхнюю, пытаясь разглядеть рисунок, но глянцевая карточка отбрасывает в его сторону только замыленные блики.        — Здесь полно ребят, которым не угодила эта система, — снова лукаво улыбается Джеки. — Но сами они получили бы предупреждение раньше, чем успели придумать такой сюжет.        Тата кивает, как будто этот короткий бесполезный разговор дал ей пищу для размышлений.        — Спасибо, это всё.        — Всё?! — удивленно вскидывает брови Шутер. — Ты же ничего не узнала.        — Это же старый город, правда?        — Я догадывался, что ты подглядываешь!        — Где-то здесь работает моя любимая подруга. Я часто у неё бываю, — её губы трогает мечтательная улыбка. — Начальник тоже думает, что искать нужно здесь. «Среди людей второго сорта», — как он говорит. Но мне кажется, он ошибается. Как минимум про людей второго сорта.        — Так я вызову такси?        — Не нужно, я найду дорогу. Ты сам как домой вернёшься? Темно уже. И разве сегодня не вторник?        — Вторник.        — А ты по вторникам не помогаешь той бабуле?        — Тата, она умерла полгода назад, — в словах Шутера нет сожаления, он поджимает губы и старается не моргать, чтобы не поддаться ностальгии.        Дурацкие школьные правила. За всеми хулиганами закрепляли стариков в качестве общественных работ. Помоги, принеси, приберись — вот и вся работа. Будь душкой и не обижай бабушку, иначе тебя отправят в спецшколу. Шутер думал, что хуже наказания быть не может, пока не встретился со своим. Эта женщина выглядела намного моложе её семидесяти с чем-то: статная, ухоженная, даже красивая. Она сама ходила по магазинам, сама убиралась в апартаментах, сама принимала душ и делала педикюр. От неё всегда исходил слабый запах сирени и персиков. Зачем ей вообще понадобилась помощь? Она не была одинока — к ней постоянно приходили одни и те же молодые люди. Одного из них Шутер очень невзлюбил. Это был заносчивый парень чуть старше двадцати на вид. Смотрел из-под полуприкрытых век, часто закатывал глаза и цокал языком, а каждая фраза приправлялась ядом и желчью. «Если он прикусит язык — точно отравится насмерть», — думал Шутер, ожидая, когда же это наконец произойдет.        Бабуля увлекалась моделями космических кораблей, но сама не могла их клеить. От запаха клея у неё начинала болеть голова, а руки иногда сводило приступом артрита. Шутер обожал клеить для неё. Весь грязный, в неотстирываемых разводах на футболке с прилипающими ко всему пальцами. До позднего вечера он торчал здесь, доводя модели до ума, буквально вылизывая детали. Лучше работы Шутер и вообразить себе не мог, потому, когда наказание заканчивалось, — снова начинал всем пакостить. Он ждал вторника всю неделю, потом мчался к ней. Часами они сидели за сладким ежевичным чаем, болтали и разглядывали результаты работы Шутера. Она мастерски подбирала цвета для каждой модели, как будто сама когда-то конструировала космические корабли. Бабуля платила за работу и на день рождения даже разрешала выбрать одну модель и забрать себе. Шутер не верит, что она могла так просто умереть. Её точно кто-то убил.        — Прости, всё в порядке?        — Да… Я… Потом тебе расскажу.        Слишком тактичная Тата решает не задавать лишних вопросов. Нет, так она никогда не узнает, кто на самом деле её брат. Этого не знает и Шутер, но отчего-то его не покидает уверенность в том, что этот тип играет одному ему понятную роль. «Делать выводы о человеке, которого увидел один раз — моветон», — внезапно всплывают в памяти слова Джи Джи. Всегда любила козырнуть любым новым для неё словом. Кто такой этот "моветон"?.. Джи Джи просто не разбирается в людях, дурёха, не то что Шутер: он с полувзгляда видит притворщиков и говнюков, может с полувздоха унюхать мудацкий парфюм и с полуслова понять, что скоро его уши обрастут густой лапшой.        — Каким ветром тут фараон? — тянет елейную улыбку Джеки, когда белые кроссовки Таты сливаются с серой сумеречной далью.        — Завожу связи в полиции, — вяло поясняет Шутер.        — Что она подумает, когда узнает, что сегодня не было дождя?        — Она неглупая, поймет, что я тебя предупредил про полицию на хвосте, но вряд ли сюда вернётся. Как ты считаешь, это кто-то из наших?        — Нет. Ни разу не слышал, чтобы кто-то отчитывался о таком задании. И знаешь, что я думаю? — Джеки дожидается кивка и снова зажигает сигарету, выпускает пару колечек пара, затем, взобравшись на прилавок с ногами, продолжает: — Это кто-то по ту сторону моста, из города. Ему нет дела до того, что увеличились патрули, нет дела, что репутация этого райончика опять пострадала, он просто хочет оставить свой важный социальный комментарий. Это поэт, сидя в своей огромной усадьбе, клянущий нищету и несправедливость. Он и в лицо не знает ни одного нищего. Образно выражаясь. Сечёшь?        — Глубокий психоанализ. Я туповат, чтобы проследить твой ход мыслей, — пожимает плечами Шутер. — Но Тата, кажется, того же мнения.        — Ты сам говорил, что она неглупая.        Они оба ненадолго замолкают — тишину разве что нарушает робкий скрип протезного шарнира. Пыль беззвучно парит в дрожащем свете подмигивающей желтоватой лампы. Старикан так и возится в гараже. Еле слышно звенят перекладываемые инструменты, тихо витают в комнате обрывки старческих причитаний.        — Так как ты потерял ногу? — Шутер перехватывает глоток воздуха, как будто тишина заставляет его задыхаться.        — Откусил тикающий крокодил, — хрипло смеётся Джеки, крепко зажимая меж зубов пожёванный мундштук.        — Что ещё за тикающий крокодил?        — До моей ноги он проглотил будильник. Не знаешь эту историю? — Шутер мотает головой, в ответ Джеки разводит руками: — Я островок в лучах рассвета.        — В закате я острейшее копьё, — продолжает Шутер.        — Я море в сумеречном гетто.        — Тень блёклая — вот имя моё.        — Сегодня семьдесят три — один робот уборщик. Спасибо за работу. Поднеси карту, я начислю тебе на счёт.       Тёмные жилистые пальцы ловко выхватывают из рук Шутера карту, подвешивают её в воздухе, вводят код в голографическом интерфейсе. Через какое-то время Джеки схлопывает края окна ладонями и возвращает Шутеру его ключ.        — Ранг — резидент три звезды, — скандирует Джеки вслух. — На счету две тысячи пятьдесят две единицы. Новые задания в базе, удачи и хорошей охоты.        — Ну, я пошёл.        Он замялся на пороге. За дверью тёмная даль снова разинула свой бездонный рот с кривыми зубами белеющих вдалеке высоток. Один шаг, и страшный тикающий крокодил откусит ногу и ему.        Человек, что стоял тогда в белом искусственном свете фонаря у дома бабули. Шутер в тот день сильно задержался — мама устроила ему выволочку после родительского собрания: ругалась, причитала, раздавала подзатыльники. Но он всё равно пришёл. Взмыленный, запыхавшийся, с горящими от мороза ушами. Лампы в доме бабули не горели, человек переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться. Что в этом такого пугающего — Шутер тогда не мог понять, но от человека волнами исходила опасность. Тот смотрел на свои покрасневшие от холода ладони, затем резко развернулся в сторону. Его лицо было очень сложно разглядеть, в отличие от холодного фонарного блеска в его глазах. Их взгляды встретились: этого человека и Шутера. Дрожь мелко заморосила по коже. Он бросился бежать. Во мглу, в самую непроглядную темноту. Спокойные шаги позади всё не стихали. Он убьет его. Точно убьет его. Дотянется своими красными ледяными руками.        — Джеки, твой старик не будет против, если сегодня я останусь у тебя?        — Скажу ему, что ты испугался бабаек, — хихикает Джеки. — Ещё не наделал в штанишки? А то у меня есть одни твои…        — Иди в зад, — с облегчением выдыхает Шутер.        Видение отступает за дверь.