we gonna fly before I fall (for you).

Спустя месяц от похорон, Чонгук не может сказать, все ли хорошо. Тэхен кажется таким же, как и всегда — веселый, взбалмошный, легкий и беззаботный, как ветер. Он все также шутит, бесконечно много улыбается, играет с лесными жителями, просит покатать его на спине, болтает без умолку о Чимине — тот, стоит отдать ему должное, смог поддержать Тэхена, был рядом и не лез тогда, когда лучше побыть в стороне, — и Чонгук не может ему ни в чем отказать, прощая абсолютно все, лишь бы он и дальше продолжал улыбаться. Но иногда что-то меняется, точно кнопка, отвечающая за маску беззаботности, ломается. Он в такие моменты становится не серьезным, не грустным, а словно потерянным, не знающим как ему быть в этом огромном мире одному дальше. Взгляд пустеет, Тэхен замирает в неловкой ломанной позе и долго отсутствующе смотрит вдаль, как будто задумавшись над сложной математической задачей. Вот и сейчас они сидят на обрыве, свесив с него ноги, любуются поздними лучами апрельского солнца, пока за их спинами тихо шумит, словно перешептываясь, лес. Тэхен жует губу, опираясь руками о землю за спиной, периодически тихо, но тяжело вздыхает и долго молчит. — О чем думаешь? — решается тихо спросить Чонгук. Весна едва вступила в свои права, но все уже давно расцвело, покрылось зеленью, ночи стали короче, а дни длиннее, и смотреть на медленно алеющее в высотной дымке небо — успокаивающе. Тэхен задумчиво поводит плечами и качает головой. — Ни о чем, — также тихо отвечает, поворачивается и слабо улыбается, но улыбка эта непривычная, словно чужая, прилепленная неумело и криво на красивое лицо. Вымученная и нелепая, просто чтобы не расстраивать, чтобы сделать вид, что он в порядке. — Ты знал, что у нас в доме есть подвал? Чонгук качает головой, пристально наблюдая за его мимикой, и Тэхен позволяет себе еще одну улыбку — более привычную, лукавую, словно замышляет очередную пакость. — Там бабушка хранит… — он запинается, спотыкаясь о необходимость говорить в прошедшем времени, на лбу залегает небольшая морщинка, но тут же разглаживается, — хранила вино. Мне его никогда не разрешалось пробовать, хоть я и пытался пару раз. Но бабуля говорила, что оно вкусное. — Он поворачивается к Чонгуку лицом, приподнимает уголки губ и брови в вызывающей манере и тихо хихикает с лица друга. — Попробуем? Чонгук никогда в своей жизни не пробовал алкоголь, не думал даже об этом, но не то чтобы он может отказать Тэхену. Кивает, наблюдая, как его улыбка становится шире, позволяет поднять себя с земли за руку и утянуть в гущу леса — быстрее домой. Дверь в подвал шаткая, старая, еле держится на петлях. Пахнет сыростью, пылью и совсем немного овощами, которые еще не успели отсыреть. Тэхен перебирает небольшую связку ключей пальцами, находит нужный — ржавый и чуть погнувшийся от времени и частого использования, — и поворачивает в замочной скважине. Подвал встречает их бесконечным количеством полок, уставленных закатками, банками с вареньем, покрытыми слоем пыли, и корзинками с овощами, каким-то бесполезным хламом, который вряд ли должен здесь быть, и стройным рядом бутылок домашнего ягодного вина — бурого, красиво блестящего в свете единственной лампочки под низким потолком под толстыми стеклом бутылки. Тэхен берет на пробу одно, тыкая пальцем совершенно наугад, обтирает его от пыли краем рубашки, висящей на плечах, и зовет наверх. Когда они откупоривают первую бутылку, на улице уже начинает темнеть, яркое оранжевое, как апельсин, солнце уступает место на небосводе своей круглолицей бледной подруге луне, оставляющей на полу комнаты Тэхена белесые полосы. Они сидят в темноте, и Чонгук наблюдает, как красиво переливается в небольшом граненом стакане вино в руках у Тэхена, не решаясь попробовать первым. Тэхен пожимает плечами, словно видя неуверенность на лице друга, и делает глоток. Кривится немного, облизывает красные губы и фыркает. — Я ожидал от него большего. Чонгук с ним, в принципе, согласен. Но даже несмотря на то, что вино не такое и вкусное, как хотелось бы — кисловатое, слегка горчит на языке алкоголем, совсем не похоже на любимый бабулин компот, — бьет в голову быстро. Организм, не знакомый с взрослыми напитками, реагирует остро и охотно, заставляя путаться мысли и много смеяться с ерунды. Тэхен прижимается к нему тепло боком, хороший, мягкий, гладит по коленке и говорит о чем-то несвязно, его речь плывет, путается, он сбивается и смеется сам с себя, заваливаясь всем телом на чонгуковы колени, и тот вторит ему, не понимая ни единого слова из чужой речи. А потом что-то вновь меняется, Тэхен переворачивается на спину к нему лицом, смотрит снизу вверх из-под своих пушистых ресниц, облизывает губы постоянно и гладит рукой по талии. Чонгук задерживает на мгновение дыхание, забывая, что для жизни необходимо дышать, когда чужая рука скользит выше, сам Тэхен становится уверенней, садится напротив и обнимает рукой за шею. Сталкивает их головы лбами, в глаза смотрит так пристально, заманивая, что Чонгук и сам не знает, кто из них первый тянется вперед, целуя другого. Это приятно, тепло и ярко, на фоне обострившихся из-за алкоголя ощущений, Тэхен тихо хнычет ему в губы, прижимается ближе и агрессивнее целует, кусается, рычит, пока не заваливает Чонгука спиной на кровать, всего на мгновение от него отрываясь. Алкоголь в крови работает против него, раскрепощая больше нужного, он седлает чужие бедра, ерзает на них и вновь прижимается к губам, пока Чонгук не начинает несдержанно скулить. Это не похоже ни на один их предыдущий поцелуй, хоть выбор и не особо большой. Чонгук зажмуривается, пятна вспыхивают под веками разноцветным колейдоскопом, его ведет и крошит на мелкие кусочки, заставляя елозить руками по кровати, сбивать покрывало и сжимать его в кулаки, когда Тэхен тихо стонет ему в рот сквозь всхлипы. Он словно вымещает на Чонгуке всю свою боль, кусается, царапается и стонет, отчаянно цепляясь за чужие плечи. Стягивает с них свою рубашку, заставляя немного приподняться на кровати, а после и майку, на пару секунд прекращая терзать чужие губы, чтобы прижаться вплотную, кожа к коже, без малейшего препятствия в виде одежды. Чонгук его таким никогда не видел, сознание плавает, разморенное первым в его жизни вином, пульс ощущается всем телом сразу, пока два сердца загнанной птицей бьются в грудных клетках. — Ближе, — задыхаясь шепчет Тэхен, раздвигая чужие ноги, — хочу тебя ближе. Чонгуку кажется, что у него останавливается сердце от этих слов. Они неловкие и неумелые — два забытых миром подростка, отчаянно нуждающихся друг в друге, не знающие, как себя вести в такой ситуации и куда деть собственные руки. Чонгук с радостью вручил бы в тэхеновы свое сердце, не сделай он это много лет назад. Быть наполовину раздетым под Тэхеном очень смущающе, он не смотрит Чонгуку в глаза, вообще на него не смотрит, лишь зацеловывает всего и гладит руками, куда только может дотянуться, ломает, как тонкий прутик, легким и отточенным движением, дает минуту на передышку и набрасывается вновь. Их первых в жизни несостоявшийся секс заканчивается полным провалом, когда с губ Тэхена срывается вместо стона имя. Не Чонгука. Чимина.