inside out

Снаружи можно было услышать шум бьющихся о скалы волн. Геллерт стоял, прислонившись спиной к холодной каменной стене его тюрьмы, и думал о них, как если бы мог выйти из этой комнаты и вдохнуть тот солёный запах. В последний год это стало его единственным досугом — в остальное время он неустанно строил планы на побег или вербовал систематически меняющуюся стражу, чтобы та лучше заботилась о его обедах и не забывала проверять систему обогрева. Но этот день стал исключением. Когда Геллерт открывал глаза, интуитивно догадываясь, кого увидит в проходе, он ещё не знал, приятный то сюрприз или нет, но его губы уже растягивались в презрении, а выражение лица из сосредоточенного превращалось в хищное. — А я думал, у великого Альбуса Дамблдора осталась хоть кроха достоинства, раз он не является сюда, — протянул Геллерт, подходя ближе к заградительную барьеру, при этом смотря куда-то в область чужого пояса. — Мои выводы были сделаны слишком скоро, я прав? Насмешка на его лице стала похожа на кривую улыбку, из-за которой лицо свело судорогой. Болезненное зрелище, ставшее знаком того, насколько сильно ухудшилось настроение Геллерта, когда он сделал последний шаг и остановился в двух метрах от границы своей клетки. Казалось, чем ближе он подходил к причине своего заточения здесь, тем настойчивее перед глазами мелькали воспоминания, заставляющие испытывать лишь самые ужасные чувства к этому человеку. В образовавшейся тишине, неприятно оседающей на плечах, Геллерт больше не чувствовал себя способным держать маску небрежного веселья на лице. Он слишком чётко осознавал силу своих негативных эмоций по отношению к незваному гостю. — Я тебя ненавижу… Слова вырвались из него сами, ещё не успел он сформировать их в мыслях. Этот полушёпот коснулся слуха обоих, и оба внутренне содрогнулись от его резкого значения, контрастирующего с произнесением. Но Геллерт не стал бы отказываться от своих слов, потому черты его лица огрубели, и сам он только сильнее напряг челюсти, обозначая свою злость. — Мне не нужно твоё сожаление, — практически прорычал он. — Забирай и проваливай. Он сделал шаг вперёд, ощутив лёгкое сопротивление со стороны барьера, и сжал правую руку в кулак, приподнимая. Слов было недостаточно, чтобы выразить бурю, разразившуюся внутри него, но и жесты не могли помочь в этом. А возможно, проблема была в том, что Геллерт не хотел её выражать. — Плевать, что ты думаешь, а я не желаю слышать твоего голоса. Даже если захочешь, ты не найдёшь нужных слов, — его губ тронулась почти грустная ухмылка. — Никогда не находил. Возможно, это была не совсем правда, как и многие слова Геллерта. И он не знал, стоит ли ему продолжать говорить хоть что-либо, или остановиться и начать игнорировать человека, стоящего напротив, будет лучше для него же. Действительно не знал, но… — Всё, что делал в эти годы, только убивало меня, — слова, которые были произнесены безэмоциональным голосом, заново вселяли ему уверенность в способности контролировать себя. — Думаешь, что помогаешь прийти к истине? К свету?! Мы — две стороны одной идеологии. Нарушение баланса ведёт только к смерти. Он покачал головой, на какое-то время остановив взгляд на косяке двери, лишь бы раньше времени не остановить его на чужих синих глазах. За словами о их взглядах на мир скрывалось несколько более личное обвинение, и Геллерт знал, что оно было услышано и прекрасно понято, хотя продолжал надеяться на обратное. Ведь так куда проще. — Из нас двоих только ты не видишь разницы между светом и высшим благом. Он сделал ещё шаг, на этот раз уперевшись взглядом в чужие губы, когда-то в неких смыслах принадлежащие ему, а теперь незаметно подрагивающие и прикушенные изнутри. Очевидно, произнесённые слова возымели эффект. — Но ведь реальность ещё проще. Ты никогда не мог на неё повлиять. То, к чему мы пришли, — это результат твоего страха, твоей слабости, твоих провалов. Геллерт опёрся руками на прозрачную стену между ними, ощущая импульсы боли на ладонях. Его дыхание сбилось, и он, превозмогая свой гнев, восстанавливал его, безумным взглядом глядя перед собой, но не поднимая глаз выше. Он знал, что увидит, если поднимет, и знал, что так не сможет продолжить свою речь, потому и не мог позволить себе этого сделать. Из его горла вырвался хриплый смех. Это было похоже на скрежет металла, но немного более гармоничный, и его самого передёрнуло от такого звука. — Хотя о чём это я?.. Нарастающая боль из-за очевидной близости к границе дарила отрезвление, но в то же время Геллерт чувствовал себя опьянённым. Давно он не находился в такой близости с этим человеком, чьи чувства к нему стали причиной множества проблем. И чувства к которому не дали избавиться от него. — Я знал, чем это закончится, задолго до этого. Он кивнул, усмехнувшись и прикрыв глаза. Знал ли? Предполагал, но всегда надеялся на лучшее, верил в лучшее, ожидал лучшего. Правда, не делал того, что могло привести к этому абстрактному лучшему. — Однажды ты уже отвернулся от меня, — его голос не дрогнул, но вновь опустился до хриплого полушёпота. — Обвинив в очередной своей ошибке, оставил одного и вышвырнул из своей жизни. Я не удивлён, что теперь ты сделал в разы хуже. Он замолчал, давая им время на осознание сказанного. Драматичная пауза ради болезненных воспоминаний, которые давно должны были остаться в прошлом и не беспокоить их умы. Но они не стали отказывать себе в этой внутренней боли, которую принесли друг другу однажды. Вернее, приносили другу другу всю жизнь… — Ты… вывернул меня наизнанку, — поймав момент, когда молчание ещё не успело перерасти из многозначительного в угнетающее, тихо произнёс он. — Слышишь? Вздрогнув то ли от очередного разряда, пронзившего тело, то ли от вложенных в его слова чувств, Геллерт встретился со взглядом Альбуса, не успев скрыть свои истинные эмоции. Ненависть в нём уступила место обречённости, а злость на другого обернулась злостью на себя самого.