inside out

Очередное утро его жизни в качестве спасителя этого мира началось не лучше предыдущего. Но именно в этот день его ждало нечто особенное, что он откладывал уже больше года из-за своего страха и своих сомнений. Встреча с Геллертом Грин-де-Вальдом, которая была оправдана приказом Министра, но на самом деле нужна была только ему самому. Эгоистичное желание, которое в итоге не должно привести ни к чему хорошему для них обоих, зато может усугубить их отношения. И Альбус только убеждался в этом с каждой минутой, что проводил у входа в комнату Геллерта, с каждым словом, что произносил тот, стоящий напротив. Он успел не единожды проклясть себя за решение появиться здесь, но умом осознавал необходимость этой встречи. Его жизнь, в которой его главный друг и враг был заключён в тюрьме, стала невыносимой, ведь мысли о том, как тот легкодоступен и уязвлён не покидали головы. В любой момент Альбус мог появится в этом замке, и до этого дня он только лишь думал об этом, вопреки желанию, оставаясь в стороне. Спустя долгие минуты неподвижного наблюдения за движениями Геллерта и безмолвного внимания его словам, Альбус вздрогнул, встретив его взгляд, полный смешанных эмоций и всего, что им не было сказано. Тот стоял слишком близко и ничто не мешало им коснуться друг друга, ведь барьер был односторонним, но Альбус не сдвигался с места, даже видя, с каким трудом Геллерт держится у самой границы своей камеры. — Не думай, что мне плевать, — вместо этого произнёс он, уверенностью отвечая на эмоциональные обвинения в свою сторону, существенную часть которых хотел бы проигнорировать. А вот эти взгляд и выражения лица Геллерта хотел запомнить на всю свою жизнь, пусть и осознавал, что лучше бы ему не видеть их. Ведь Геллерт всегда умел играть на его чувствах, и вся эта показная искренность в итоге оказывалась лишь удачным способом повернуть ситуацию в выгодную ему сторону. И даже если в ней не было фальши, она всегда была лишь частью плана, шестерёнкой целого механизма манипуляций. — Ты насмехаешься надо мной, презираешь и даже ненавидишь, — думая об одном, но озвучивая иное, заговорил Альбус, зная, что подобная манера прослеживалась у них обоих, — но мы с тобой вместе ответственны за всё. Это была стандартная позиция, которая обычно не нуждается в том, чтобы быть озвученной. Всё-таки любой конфликт — результат столкновения двух или более сторон, каждая из которых несёт опеределённую часть ответственности за него. И Альбус, задумавшись об этом, понял, что лишь тянет время, говоря очевидные вещи. Но почему же он делает это, когда давно знает, что должен сказать?.. — Ты манипулировал моими чувствами, — он моргнул, желая избежать взгляда Геллерта, но не в силах отвести глаз. — И я уверен, манипулируешь и сейчас! Ответа на это необдуманное обвинение так и не последовало. И Альбус не знал, был ли он рад этому — впервые за долгое время он нервничал так, как нервничает подросток на экзамене, который знает правильные ответы, но говорит при этом полную несуразицу, стоя перед учтиво-снисходительно не мешающим ему экзаменатором. — Ты извратил нашу идею, — продолжая мысленно проклинать себя за не те слова, Альбус рвано выдохнул, что далеко не каждый заметил бы, но они стояли слишком близко, и Геллерт вторил этому выдоху. — Осквернил то, что объединяло нас. Не я, а ты создал эту границу между нами, придумал этот баланс и результаты его нарушения. А вот это уже было важной для него правдой. Ведь где-то в глубине он хотел бы не разделять их с Геллертом. И он ненавидел то, как легко тот отрицал такую возможность, пусть и не зная его мнения. Впрочем, разве это мнение, будь оно высказано раньше, изменило бы хоть что-то? В том-то и проблема, что никто из них не мог знать ответа. — И не только я отвернулся от тебя, Геллерт, — уже тише произнёс он, игнорируя желание применить на себе заклинание немоты и сбежать, более никогда не возвратившись в это место. — Тогда ты даже не попытался переубедить меня. А после не вернулся. Альбус не выдержал прямого взгляда светлых глаз и опустил голову ниже. Необъяснимо, но после этого ему вдруг стало гораздо легче. Мысли начали проясняться, и невидимые тиски, сжимающие голову и лёгкие, исчезли, дав сделать шаг вперёд и почти коснуться барьера. «Почему я всё ещё стою по эту сторону?» — пронеслось в мыслях, но он больше не шевельнулся, пытаясь и дышать как можно тише. — Но не это я хотел сказать… Его взгляд опустился ещё ниже. Имел ли он право говорить о том, чего хотел, находясь здесь? Имел ли он право вообще приходить сюда? И да, и нет. В конце концов, важно лишь то, что он пришёл и сказал. Остальное — пустые догадки и вероятности, и не время было думать о них. Никогда не время. — Геллерт, я… — он запнулся, ощутив влагу на собственном лице и растерявшись, но не стал отворачиваться или вновь уходить от слов, которые должен был сказать, если не ради Геллерта, то ради себя, а вместо этого неуверенно поднял руку, касаясь ей чужой ладони, всё ещё опирающейся на стену между ними. — Прости меня за то, что ты оказался здесь.