1. не самое жаркое лето.
24 февраля 2020 г., 18:54
Сегодня солнце грело приятным теплом, лучами прилипая к коже, и Майлс, пятнадцатилетний мальчишка с копной темных кудряшек, не особо любящий жару, нежился под его лучами, растянувшись прямо на траве у большого озера за пролеском позади огромного поместья, бывшего ему домом.
Он почти дремал, прикрыв глаза и слушая тихий плеск воды, далекие отзвуки пения птиц и шелест листьев, и не хотел подниматься, чтобы возвращаться к обеду.
Лето здесь всегда было таким; куда прохладнее, нежели в других штатах. Оно не тяготило диким пеклом, выкачивая все силы, а было приятным и легким. В подогретой за день озёрной воде можно было искупаться, а под сенью раскидистых деревьев было комфортно уснуть после изнурительного дня.
На севере штата Мэн всегда было тепло, но не жарко — аномальная жара, с её палящим солнцем и засухой, была лишь трижды за всё то время, что Майлс Фэйрчайлд себя помнит.
Первая пришлась на его четвёртый год жизни, на самое начало июля. Он едва ли это помнит, будучи совсем крохой, но из-за жары постоянно плакал и из поместья не выходил, проводя время в прохладных комнатах, обдуваемых сквозняком из распахнутых окон.
Майлс был капризным ребёнком, каким остался и по сей день, но в детстве он не раз получал легкие выговоры от матери за своё хныканье. Это было хорошим временем; беззаботным, не омраченным утратой родителей, оттого в какой-то степени Майлсу нравилось думать о прошлом.
Второе жаркое лето на памяти Майлса было в одиннадцать, когда Флоре, его младшей сестре, едва исполнилось пять, а родителей уже не стало. Те отошли в мир иной скоропостижно, захворав тяжелой болезнью, когда Майлсу шёл десятый год, и оставили троих племянников на попечение младшего брата почившего главы семейства. Тот был в постоянных разъездах по работе, но, едва наведываясь в свой летний дом, поместье Блай, племянников встречал радушно, ведь те проблем никаких не создавали.
В то жаркое лето дети почти не выходили на улицу; сидели под большим зонтом на веранде, слушая вальяжные рассказы дяди Дугласа, ставшего их опекуном после смерти родителей. Майлс часто спорил с братом, Борисом, старшим его на год, о том, кто дальше сможет прыгнуть в воду со старого, сколоченного из пихтовых досок, причала на озере — их тайном месте, о котором знал лишь дядя Дуглас, который и привёл мальчиков туда одним ранним утром в самом начале лета. Тогда он ещё уделял им время, давая наставления и делясь историями об их с братом забавах, и это правда было хорошее время. Борис обожал Дугласа, даже тогда, когда тот вечерами, потягивая из бокала бренди, сидел у камина и рассказывал о взбалмошных юных дамах Лондона, куда он ездил по работе.
— Видели бы вы, мальчики, как она зарделась, когда я заговорил о её платье и о том, что она похожа на модниц Парижа! Один из её кружевных чулок, кажется, до сих пор лежит у меня среди рубашек!
Охмелев, он часто смеялся — Майлс хорошо помнил его смех, но разговоры о дамах, которых тот пленял своим состоянием и обаянием, ему никогда не нравились, чего нельзя сказать про Бориса — он вслушивался в каждое слово.
В то жаркое лето, с наступлением вечера, они, двое мальчишек одиннадцати и двенадцати лет, с беспорядочными темными кудряшками на голове, тоже слушали дядю Дугласа, но тот не был многословен. Уже тогда он вёл себя несколько отстраненно, словно теряясь в собственных мыслях, и Борис вытягивал из него привычные истории, пока миссис Гроуз, их пожилая экономка, не спровадила детей спать.
Третье жаркое лето Майлс помнил хорошо; оно произошло всего-то год назад, когда ему было неполных четырнадцать, и ни родителей, ни дяди Дугласа больше рядом не было. Зато был Питер Квинт — мужчина, едва ли годом старше их молодого дяди, занимающийся лошадьми. Рыжеволосый, словно поцелованный солнцем, он менялся подобно пестрым картинкам в калейдоскопе; то смотрел сурово и сосредоточенно на жеребцов, удерживаемых в поводьях, то заливисто хохотал с Майлсом над какой-то шуткой, которую юный Фэйрчайлд понимал едва ли, то задумчиво вглядывался в сады, где меж ветвей гуляли дети с гувернанткой мисс Джессел.
В то особенно жаркое лето они с Майлсом часто выпускали лошадей из конюшни, водили их галопом по обширному саду и давали передохнуть у фонтанов, и Майлсу нравились эти прогулки. Они были особенными, только для них двоих.
Он чаще проводил своё время в компании Квинта и обучаться у него езде начал как-то незаметно даже для себя; тот наставлял, показывал, как нужно держать поводья, и объяснял, чем отличается один бег от другого. И Майлс правда был от него в восторге — Квинт совсем не походил на дядю Дугласа или погибшего отца, он был необычным, слегка диковатым, он не был чинным и любезным, и о девушках отзывался куда раскрепощенней Дугласа.
Еще он неплохо ладил с Борисом, но всё же не так близко, как с Майлсом, и младшему это льстило, ему это правда нравилось.
В то прошлогоднее аномально-жаркое лето Майлс будто бы поплыл — из-за пекла было трудно дышать, и из воды он почти не вылазил, нежась в прохладном озере их с Борисом тайного места в подлеске. Он много думал в тот жаркий июль, но все его мысли будто бы плавились и растекались сквозь пальцы — Борис этим утром согласился с мисс Джессел посетить город, и потому утро Майлс проводил в компании сначала Флоры, а потом Квинта, и именно с последним всё будто потекло.
Они кормили Сампсона и чесали гриву Делайле, даже проточной водой из ведер ополаскивали скакунов, чтобы сбавить как-то их жар, и Майлсу было весело. Ему было легко: слушать опошленные шутки Квинта, отвечать на колко брошенные фразочки и не замечать широкой горячей ладони между лопаток. Майлс привык ко всему этому, потому что Квинт не мог без глуповатых, слегка грубых высказываний насчет всех тех дамочек, с которыми он был, и он не мог не прикасаться, потому что это входило в его натуру — его горячая ладонь всегда находила место на угловатом мальчишеском плече, на сгибе шеи или между лопаток. Это было обычным делом, и юный Майлс не обращал внимания на эти мелочи, пока в один из особенно жарких дней прикосновение Квинта к руке не задержалось чуть дольше положенной нормы, а сам он не заговорил.
— Уже засматривался на вашу гувернантку? — его вопрос застал Майлса врасплох, и мальчишка, зардевшись, качнул головой.
Его не особо заботила тема влечения, особенно к мисс Джессел, но он не раз слышал от Бориса подобного рода комментарии в отношении их гувернантки, и, зачастую, самого Майлса они забавляли, не более. Сейчас же, вынужденный задуматься об этом чуть глубже, младший Фэйрчайлд с некоторым удивлением для себя отметил, что жар от ладони Квинта на его руке волнует его куда больше, чем пару расстегнутых пуговиц на платье мисс Джессел.
— Не особо, она больше во вкусе Бориса, — пренебрежение в голосе вышло идеальным, и Майлс поспешил отвернуться, уперевшись взглядом в грубые пальцы конюха.
В то лето Майлс едва ли вылезал из воды и думал почти каждую минуту о ладони Питера Квинта и его вопросе, списывая жар в щеках на слишком палящее солнце. В то лето, уже когда жара начала спадать, Майлсу показалось, будто Квинт переступил некую черту, о которой сам младший Фэйрчайлд никому не говорил. Началось это с той ладони, задержавшейся в прикосновении, и разговора о Джессел, а в полной мере стало понятно на одной из конных прогулок, где Квинт без какого-либо стеснения сидел в одном седле с Майлсом, передав ему в руки поводья, и ладонями касаясь его боков, направляя. Это не было странным или напрягающим тогда и казалось чем-то обыденным, но потом, едва Майлс стягивал рубашку, пропитанную потом, и с разбега нырял в озеро, тревожа водную гладь, это начинало волновать — ощущение больших горячих ладоней не пропадало.
К самому окончанию лета, когда Квинт начал брать их с Борисом с собой вечерами в местный паб и давать им пробовать алкоголь, а со старшим ещё и делить пару сигарет, стеснение окончательно пропало, и Майлс прекратил волноваться из-за прикосновений. Особенно, когда в один из таких вечеров, чуть отстав от гиперактивного Бориса, размякший после алкоголя четырнадцатилетний Майлс почти повис на Квинте. Он говорил о вафлях, что миссис Гроуз приготовила им этим утром, и не сразу ощутил легкое прикосновение к волосам, увлеченный наблюдением за идущей впереди фигурой Бориса. Второе прикосновение, более настойчивое, он всё-таки почувствовал — смазанное подобие поцелуя в висок и ладонь, поддерживающую его от падения и сжавшуюся сильнее на его боку.
Это было странным, и часто Майлс задумывался, не было ли это его воображением, размягченным алкоголем, но, как оказалось, не было — это был лишь Питер Квинт со своей небольшой тягой именно к нему, Майлсу.
Это лето же было обычным, не навевающим особых воспоминаний, не вызывающим у Майлса Фэйрчайлда тоски или чувства уныния от жары — оно было, что ни на есть, самым простым, в какой-то степени беззаботным и до предела скучным.
Продолжая нежиться под уже вечерним солнцем, юноша вдыхал чистый сладковатый воздух, пропитанный ароматами травы и озерной воды, когда к ним прибавился запах сигаретного дыма. Сморщив нос, Майлс нехотя приоткрыл один глаз, щурясь от солнца, и лицо брата разглядел не сразу, выловив сначала лишь очертания его фигуры.
— Мисс Джессел зовет всех к столу, — проговорил тот, ловко подхватив пальцами сигарету из старого отцовского портсигара, подпалив её спичкой и выдохнув дым.
Борис был старше на год, но иногда Майлсу казалось, будто на все три, если не больше, но в иные разы он с трудом находил эту разницу в возрасте. Сейчас Борис был привычным; распатланным, с испачканным в какой-то грязи носом, с расстегнутой на три верхние пуговицы рубашкой и с сигаретой в зубах, какие курил Квинт.
— Дай мне, — Майлс протянул руку за сигаретой, но, так и не дождавшись, ловким движением выдернул ту из тонких пальцев Бориса, делая короткую затяжку и кривясь ещё больше. — Прошлые были лучше.
Он затушил едва начатую сигарету о землю, ожидая возмущенного пыхтения от брата, которое последовало незамедлительно.
— Эй! Это была последняя! — Борис злился, но не сильно, и Майлс это знал и потому улыбался легкой улыбкой, пожимая плечами. — Я тебя ненавижу, ты просто невыносимый.
— Это не так, — Майлс вновь взглянул в небо, начавшее приобретать мягкие персиковые оттенки, и не уточнил, что именно “не так”, хотя уточнения не были нужны никому из них.
— Идём, Флора голодная, а без нас они не начнут, — вопреки своим словам, Борис устроился на траве рядом с Майлсом и легонько подтолкнул его плечом, вглядываясь в кораллового оттенка небо.
Младший же ничего не ответил, продолжая лежать, тесно прижатый плечом к плечу брата, будто бы думая о чём-то, но на деле просто вглядываясь вдаль.
Подняться они решились спустя долгие пару минут, за которые перекинулись лишь парой пустых фраз — Борис поинтересовался, занимался ли Майлс здесь чем-то или просто лежал весь остаток второй половины дня. Младший ничем особым не занимался; он думал о том, чтобы поплавать, но приятные солнечные лучи приласкали его настолько, что подниматься он не хотел, оттого и лежал, размышляя о всяком.
Бориса ответ устроил, а на вопрос Майлса о том, какие книги сегодня мисс Джессел читала им с Флорой, пока он был здесь, старший лишь повёл плечами.
— Ты тоже мог бы оставаться с нами — чтение не так скучно, как тебе кажется, — проговорил он, отряхивая от травы брюки.
— Мне не нравится читать при Джессел — она постоянно говорит, что мое мнение о произведении ошибочное, — фыркнув, отмахнулся Майлс. — Как оно может быть ошибочным, если это мое мнение?
— Это было всего один раз, — рассмеялся Борис, потрепав младшего брата по растрепанным кудрям. — Без тебя там скучно.
— Без тебя здесь тоже скучно, — Майлс улыбнулся мягко в ответ, легонько подтолкнув в бок Бориса. — Ты мог бы тоже пропустить пару занятий с ней.
Старший лишь неопределенно пожал плечами, не ответив ничего, но безмолвно согласился с братом, что не прийти на пару уроков с ней он мог. Возможно, если бы Майлс его попросил, он не раздумывая бы сделал это, но тот обходится лишь намеками, а чаще и вовсе ничем — в один день он сидит до самого полдника с мисс Джессел за скучнейшей в мире историей, а в другой его уже нет английском, и Борис оправдывает его перед гувернанткой.
Борис не был против столь беспечного поведения брата — таким он становился лишь в летнюю пору, когда занятия мисс Джессел проводила куда реже, а охота гулять не стихала до самого позднего часа. Он и не был против, что Майлс свое свободное время проводил не с ним, как это было раньше, а в конюшне. Он не был против до тех пор, пока мог найти его здесь, на небольшой поляне перед спуском к старому причалу у их тайного озера.
— Как дела у Квинта? Я не видел его сегодня.
— Почему ты думаешь, что если его не видел ты, то его мог видеть я? — Майлс спросил с легкой насмешкой, неспешно вышагивая рядом с Борисом и поглядывая на него с интересом.
— Просто ты чаще с ним бываешь, чем я, и…
— Может быть, сходим глубже в лес завтра? — Борис на мгновение замешкался от столь быстрой смены разговора, но согласился едва ли не сразу — когда Майлс предлагал что-то, соглашаться нужно было незамедлительно.
По пути к поместью мальчики переговаривались и строили планы на этот вечер и завтрашний день, ловко перелезая через небольшой овраг, почти непроходимый валежник из сухих веток, и минуя раскидистые кусты ежевики. Здесь не было явной тропы, хотя траву они немного и примяли, но о подобном пути к тайному озеру едва ли кто-то знал ещё из обитателей особняка, помимо дяди Дугласа, и потому ребята каждый раз ощущали себя преисполненными тайной, которую строго хранили даже от младшей сестры.
Когда солнце уже начало садиться за горизонт, юноши, всклокоченные и переговаривающиеся, поспешили умыться и присоединиться к обеду, и, разнеженный под солнцем Майлс задумался о том, что, наверное, это лето и впрямь не будет аномально жарким, а значит и хоть чем-нибудь выдающимся.
