положи свою ладонь мне на сердце

      Это был определённо долгий день; один из тех дней, что растягивались нугой, и где ты не помнил уже, что случилось утром и были ли какие-то события днём, где даже вечер был размытым и будто бы нереальным. Такими были дни летних месяцев в этой местности: долгими, растянутыми и порой пустыми, душными. Таким этот день казался Майлсу; уставшему из-за плохого сна утром, разморенному под солнечными лучами днём и разнеженному от пары глотков крепкого алкоголя вечером.       Этот вечер не отличался жарой от предыдущих; духота следовала за ним по пятам вплоть до ужина и задержалась до самых сумерек, потом всё же отступив перед ночной свежестью, которую Майлс Фэйрчайлд ждал с каким-то особым благоговением.       Порой такими вечерами ему в голову приходили мысли о том, чтобы сбежать прямиком после ужина на их с братом тайное озеро, растянуться под ветвями плакучей ивы, которые щекотали бы листочками его кожу, и представлять что-то совсем иное, отличное от того, что происходило с ним днём.       Сейчас ему в какой-то мере тоже подумалось о побеге, потому что ощущение прилипшего к коже жара не проходило, но он не успел ухватить эту мысль за хвост, и она ускользнула от него, едва его руки коснулось чужое запястье, а в пальцах оказался бокал с щедро плеснутым туда бурбоном. Он не пил много — зачастую ему хватало и пары бокалов, чего никогда нельзя было сказать о Борисе; тот, казалось, мог пить часами, разглагольствуя о самых разных темах, вычитанных им в книгах, и оттого был куда более хорошей компанией Квинту, чем младший из Фэйрчайлдов.       Майлс, тем не менее, всегда ходил с ними, уговариваемый и Питером и Борисом, порой даже не особо горя желанием, но заражаясь энтузиазмом брата. Сегодня пойти он хотел, потому что давящие где-то в затылке мысли уже начинали причинять боль, и их нужно было отпустить, расслабиться, а Питер всегда говорил, что алкоголь способствует этому как ничто другое, и юноша верил ему.       В пабе, куда в это раз их с Борисом привёл Питер, тоже было душно; пахло прогнившей древесиной, хмелем и копотью, будто где-то за углом дотлевали угли пожара или кострища, и Майлс обязательно высказал бы своё недовольство, если бы ему дали сказать хоть слово. Квинт поддерживал некое подобие разговора с Борисом, трещащим без умолку о скучнейших политических делах, тех, какими был занят их дядя в Лондоне, и вклиниться в их беседу едва ли было возможным. Оттого юный Майлс, будто оступившись на болотистой местности, проваливался в те мысли, от которых хотел избавиться, и закручивал себя в них, думая то о кокетстве гувернантки в отношении его брата и её незапертой двери, то о Питере, чья ладонь почти не покидала его, Майлса, плеча, пока они стояли снаружи паба и докуривали вирджинский табак.       Сейчас Питер сидел рядом с ним, потягивал один из дорогих в этом захолустье бренди и выглядел куда лучше местных завсегдатаев; аккуратный, щеголяющий манерами, улыбающийся и горячий. Он сидел, перекинув руку через плечо Майлса, как делал всегда, и юный Фэйрчайлд кожей ощущал, какой от того шёл жар. Было похоже, будто температура его кожи поднялась в разы, словно он захворал лихорадкой или пробыл на солнце порядка часа, и теперь будто кипел изнутри.       Запах его тела тоже бросался во внимание, тягучий и будто ядовитый; от Квинта пахло табаком, этим заведением и одеколоном их дяди, и Майлс непроизвольно вдыхал чуть глубже воздуха, будто стараясь уловить его, этот последний аромат, не придвигаясь ближе. Может быть, ему и могло показаться это странным, отложиться где-то в задней части головы чем-то тяжелым и давящим, как воспоминание о прикосновении к спине в читальном зале почти с неделю назад, но алкоголь сделал своё дело, и Майлсу так не казалось. Ему было отчасти приятно; Питер Квинт был для него важен, его мнение было важно, его слова были важны, и Майлс полагал, что и прикосновения тоже были важны, какими бы они ни были. Он напоминал себе об этом, случайно ловя короткие взгляды брата на себе, на тех местах, каких касался Питер, и повторял, что это нормально, это совсем не похоже на то прикосновение.       И оттого сейчас Майлс не ощущал напряжения; все тревоги будто ушли, едва ему стоило сделать глоток крепкого бурбона, и казались теперь чем-то незначительным, пустым для переживаний. И оттого он не ощущал дискомфорта, стоило Питеру чуть склониться ниже, к самому уху, нашёптывая неразборчивые пошлости о сидящих здесь дамах.       Тех было не так уж и много — трое, если не брать в расчёт пышногрудую леди в годах, полуприлегшую у самых дальних столов, и будто отстраненную от происходящего, и, к удивлению Майлса, Квинту они были знакомы все. Он знал о каждой из них, будто те были славными кобылицами, с которым он проводил дни напролёт в конюшне. Ему были известны все родинки на их телах; он знал, как каждая из них пахнет, что именно использует в парфюме. Он открывал Майлсу секреты их умений и сколько каждая возьмёт за ночь монет. Он говорил о них с пренебрежением мужчины, едва ли заботящегося о дамах подобного поведения, почти так же, как в своё время о них отзывался их горячо любимый дядя, и юный Майлс слушал. На красноречивые предложения Квинта опробовать хоть одну из них, юноша мешкался, крутил головой и ощущал, как рука их конюха задерживалась между его лопаток, разнося мурашки по телу так, словно мелкие бисеринки рассыпались по полу.       Его ладонь была горячей, она словно была раскалена, подогретая ярким солнцем, как, бывало, нагревались брошенные игрушки Флоры или скинутые не в тени туфли, почти до колючей боли в пальцах, и Майлсу казалось, что на спине останется ожог. Майлс, при всём своём утонченном вкусе и нахождении в болезненных следах на коже красоту, в ожогах никогда не видел прелести — они были будто отпечатком горечи, грубым и больным.       Сейчас Майлс старался не думать об этом, но вот и скинуть руку мужчины он тоже не мог, как не мог и отодвинуться от горячего шепота в ухо и мягкого вибрирующего смеха. Он словно заворожённый слушал Квинта, поглядывая то на него, то на Бориса, но будто бы не видя никого — бессонная ночь и давящее жарой утро с пропитанным духотой днём словно отобрали у него все силы.       — У твоего брата губа не дура, — глубокий смешок Питера привлёк внимание, и Майлс заинтересованно глянул сторону Бориса, успевшего отделиться от их компании и найти себе новую в лице миловидной молодой особы. — Дарлин одна из лучших.       — Ты её знаешь? — Майлс поднял взгляд на Квинта, но ответа не ждал — тот и так был очевиден.       Вряд ли в подобный час благородные девы будут коротать время в пабах, уж точно не такие, как Дарлин. Она не была неописуемо красива, но красота в ней всё же была; тонкий стан и узкие запястья, полноватые груди в неприлично низком для благородных леди декольте, и полные губы, алые то ли от природы, то ли все же подкрашенные чем-то. И Майлс отчасти понимал, почему Борис начал виться вокруг неё, но всё равно покривил носом — она едва ли была достойна внимания его брата, уже не говоря о чём-то большем. И Майлсу было мерзко от одной мысли об этом «большем», хоть Борис и был всегда падок именно на подобных ей дам, распущенных и будто бы горьких на вкус, какой, несомненно, была в глазах Майлса и мисс Джессел. Ему было мерзко, но отвести взгляд от Бориса он не мог, будто надеясь просверлить в нём дыры, чтобы тот, наконец, заметил и вернулся к ним, а не коротал время в компании распутной девки.       Майлс зачастую не понимал, когда вёл себя капризно или избаловано — это всегда было в его природе, особенная черта характера, присущая всем Фэйрчайлдам, но ему в особенности, и оттого порой он переступал границы. Сейчас, возможно, он тоже это делал, капризно негодуя из-за внимания брата, направленного не на него, и оттого сидел, нахохлившись, подобно птице, и взглядом прожигал линию плеч Дарлин.       — Эй, кажется, кому-то не помешает ещё немного смочить горло, — Квинт выручал, заметив напряжение, но способом сомнительным; он вручил в руки бокал и едва ли не силой влил содержимое его в горло Майлсу, а тот и не сопротивлялся почти, потому что с каждым глотком словно обручи на грудной клетке ломались, давая то ли дышать, то ли мыслить о том, о чем раньше было сложно. То ли не мыслить вовсе, путаясь в словах.       — Все нормально? — Майлс не помнил, как Борис оказался рядом, он лишь на мгновение прикрыл глаза, пока по наставлению Квинта допивал остатки в бокале, а после брат уже маячил по правую руку. — Идём со мной. Мы на минуту.       Бросив пояснение в сторону Квинта, Борис за руку стянул Майлса со стула и повел через зал к выходу, а младший послушно за ним последовал, неуверенный, хотел ли, чтобы брат его отпускал. Ладони у Бориса не были горячими, не оставляли эфемерные ожоги, они будто бы были маленькими кубиками льда, скользящими по коже и разносящими мелкую дрожь, и Майлс настолько глубоко погрузился в эти ощущения, что не сразу заметил, как они остановились на улице, а свежий воздух дунул в лицо, вздымая кудрявую чёлку.       — В чём дело? — Борис звучал более чем трезво, но не взволновано или настороженно, скорее, со смесью забавы и интереса, а Майлс откровенно не понимал, к чему эти его вопросы.       — О чем ты?       — Ха, ты серьезно? — старший хохотнул, огляделся и щелкнул Майлса шутливо по носу, добавив: — Ты почти исклевал меня всего взглядом пару минут назад, и это я должен спрашивать, а не ты. Так что, moya malen'kaya vorona, в чём дело?       Майлс мог поклясться, что не знал, в чём же дело, он понятия не имел и оттого стоял перед старшим братом в какой-то степени растерянно, но не без присущей ему дерзости, встречая глазами его взгляд, но не понимая, что следует сказать. Борис, хотя, напряженным молчанием его не мучил — потянул ближе к себе и обнял, потрепав по волосам и прижав смазанный поцелуй куда-то в висок.       — Квинт тебя не беспокоит? Всё нормально?       Майлс качнул головой, обняв брата за пояс и уткнувшись носом в его плечо. Оно пахло сладковатым парфюмом Дарлин — ароматами жасмина и апельсиновой воды, — и Майлс скривился. Квинт явно не был его проблемой сегодня, чего нельзя было сказать о Дарлин, которая незримой тенью последовала за ними и сюда, на крыльцо паба, в эту тёплую июльскую ночь. И Майлсу хотелось прогнать её, вычеркнуть, потому что ей не место здесь, но единственное, что он мог — продолжить обнимать брата и наслаждаться умиротворением в его руках.       — Эй, ты только не усни там, — Борис легко дернул брата за спутанные кудри и, наверное, даже сделал попытку выбраться из объятий, но быстро передумал, так и оставшись стоять, пока Майлс сам не отстранился.       Их близость никогда не была для них неловкой, она скорее была тем типом утешения, которое порой было необходимо им обоим, но все же границы которого со временем слегка поистерлись.       — Если Пит будет… — начал было Борис, но так и не договорил, прерванный младшим.       — Всё нормально, — Майлс отмахнулся так, будто это было не столь важным, будто не въедалось после случая в читальном зале в его мысли, лишая сна, будто не тревожило его неприятными мурашками по коже и горечью на кончике языка.       Майлс отмахнулся так, будто забыл, залитый медным бурбоном и разнеженный в объятиях брата, уставший и сонный, и, без сомнений, словно беззащитный. И Борис смотрел на него с легкой долей сомнения, Майлс видел этот взгляд, но не привык к нему — старший редко относился к нему с недоверием, и оттого Майлс поспешил вернуться в паб, в надежде избавиться от внимания Бориса к этой теме.       — Кажется, твоя сегодняшняя компания порядком заскучала, — Майлс кивнул в сторону Дарлин, не особо охотно перекидывающейся фразами с Питером, и едва не упал, запнувшись о ножку стула.       Борис над ухом с него хохотнул, да так громко и по-варварски, будто не был воспитан вовсе, будто был одним из тех завсегдатаев этого паба, кому монет хватало лишь на самое дешевое пиво да на девку, что пострашнее, никак не такую как Дарлин, и то лишь, чтобы потискать её груди да под поднятые юбки посмотреть, никак не более. И Майлс даже чуть скривился, стряхнув с себя руку брата, удержавшую от падения, но скрыть улыбку не смог — смех Бориса всегда был заразительным.       — Кажется, моя сегодняшняя компания порядком перебрала с бурбоном и норовит пропахать носом старые доски этого захолустья.       Старший потрепал его по волосам, с насмешкой уточнил, сможет ли Майлс доковылять без его помощи и широко улыбнулся, когда тот ответил резким: «Конечно!». И именно в тот момент Майлсу показалось, будто он солгал брату, потому что внезапно он едва ли мог сдвинуться с места и рукав рубашки брата отпустить. Тот на задержку лишь вскинул в вопросе брови и свободной рукой заправил отросшую челку за ухо, и Майлс с каким-то размытым для себя чувством подумал о том, что ему нравится этот жест Бориса. Не в том странном плане, что его тут же хотелось повторить, но в том, где на него вновь хотелось посмотреть, и Майлс правда мысленно умолял брата ещё раз убрать так волосы, и сам тем временем потянулся к его лицу рукой, с непонятной ему жаждой прикоснуться.       Борис же на поведение младшего лишь закатил глаза, посмеялся, будто тот напомнил ему шкодливое дитя, и перехватил его руку.       — Идём, gore ty moe, — Борис щеголял новыми знакомыми лишь ему словами так легко, будто всегда их знал, а не выучил на уроках с мисс Джессел, и Майлсу хотелось тоже знать их значение, а не гадать каждый раз или пытаться выпытать ответ у брата.       — Это новое слово? — Майлс интересовался, следуя за братом к Квинту, и слушал пусть и внимательно, запоминал с большим усилием — алкоголь устлал всё в голове пустой дымкой. — Что оно означает?       — Тебя, — Борис рассмеялся громко, но быстро поутих под недовольным взглядом младшего. — Ладно-ладно, это что-то вроде человека, попадающего в беду? Я не уверен до конца, много подводных камней в значениях. Но, это слово — это ты. И то, другое, тоже.       — Все слова, которые ты говоришь, это я, а на деле окажется потом, что это какой-нибудь сыр или табурет.       Борис никак не отреагировал на комментарий, даже сделал вид, будто не слышал его вовсе, и Майлс было нахмурился, но сказать ничего не успел — Квинт, рядом с которым они оказались, уже принимал подвыпившего младшего Фэйрчайлда из рук Бориса и усаживал на прежнее место.       — Кажется, тебе уже хватит? — Питер глядел насмешливо, будто бы вовсе убеждая в обратном, что ещё пару глотков не помешали бы, ведь тут так душно, а в горле так пересохло, и оттого он не тормозил, когда Майлс потянулся к бокалу.       Признаться, Майлс не знал, сколько он выпил до этого; ему казалось, что он заказал лишь одну порцию, но, сколько бы он не поднимал бокала, напитка почти не становилось меньше, а он безоговорочно пьянел. Конечно, Квинт подливал то бурбон, то бренди к нему в стакан, это было очевидным, ведь он делал так постоянно, но в этот раз будто что-то было иначе, юноша лишь не мог понять что именно. Возможно, наличие кокетливо смеющейся Дарлин, возникшей вновь рядом с братом или внезапно чересчур близко сидящего к нему Питера, может быть даже его горячая ладонь на колене, или духота, что забилась в самые лёгкие — Майлс не знал.       — Майлс, ты в порядке? — голос Питера был низким, похожим на треск углей в камине, отдающий вибрацией где-то в районе ключиц и низа живота, и младшему Фэйрчайлду казалось, будто он тонул в этом голосе, как в болотной тине. — Голова не кружится?       Легкое прикосновение грубых пальцев конюха к его щеке заставило Майлса вздрогнуть и тут же качнуть головой — ему не было плохо. Признаться, Майлс не желал уходить, ему хотелось побыть тут ещё немного, ещё чуток посверлить взглядом Дарлин и послушать байки Питера, и оттого он облегченно выдохнул, когда мужчина одобрительно кивнул.       — Я думаю, ещё часа нам всем будет достаточно, — добавил он, — мы же не хотим прерывать наших голубков.       Квинт небрежно кивнул в сторону воркующих Бориса с Дарлин и рассмеялся с хмурого выражения на лице младшего; от взгляда Квинта мало что могло укрыться, а своё сегодняшнее недовольство и пренебрежение Майлс едва ли скрывал, и заметить ярое неодобрение было тем ещё пустяком.       — Ты очень забавен в своей ревности, — Питер хохотнул, глотнул своего бренди из бокала и глянул насмешливо, но с каким-то глубоким смыслом, до которого сейчас Майлсу было очень сложно дотянуться.       — Я вовсе не…       — Ну, конечно, что ты вовсе не, — Питер растянул в ухмылке губы, когда Майлс удивлённо хлопнул глазами.       — Мои слова и не относились никоим образом к Дарлин, — Квинт просверливал взглядом глубоко, и юноше казалось, будто тот забирается прямо в него, обыскивает все закоулки, переставляет детали и вводит его, Майлса, в нескончаемые сомнения и думы.       — Расслабься, Майлс, — рука Питера нашла своё привычное место на плече юноши и расслабиться не особо помогла, зато другая передвинула бокал, намекая, что это определённо поможет. — Ты слишком задумчив в последние дни.       Питер рукой скользнул с плеча Майлса вниз, между его лопаток и вдоль позвоночника, разнося ощущение легкой щекочущей волны, будто высоко разросшаяся трава в поле облизывает все, до чего может дотянуться, и остановился ладонью на пояснице, задержавшись там на мгновение, прежде чем оказаться на правом боку, по-свойски приобнимая, и придвинуть юношу ближе к себе.       Захмелевший Майлс не сразу понял, что произошло; осознание приходило к нему медленно, словно через зажёванную пленку, и на мгновение ему даже показалось, что он упал, потому что стул под ним скрипнул, но это все же было не так. Он сидел, плотно прижатый к Квинту; бедром к бедру и с его рукой на талии, то ли приобнимающей, то ли не дающей отстраниться, и вновь почти задыхался от жара его тела.       — Посмотри на них, — Питер склонился к самому уху, кивнул на брата с ночной девкой, и Майлс ощутил, как неприятный горький ком подступает к горлу. — Знаешь, в чём она хороша?       Майлс не знал, ему не особо то и хотелось, если быть честным, но это казалось куда лучшим вариантом, чем задаваться вопросом, в какой момент Квинт стёр границы личного пространства между ними. И оттого он смотрел, как Дарлин кокетливо наматывала локон волос на свой пальчик, смеясь над сказанным Борисом, и ощущал, как клокотало всё внутри, когда Питер коснулся его щеки в похожем жесте, каким Борис притронулся к Дарлин мгновением ранее.       — Она любит быть сверху, — горячий шёпот Питера рисовал картинки постыдные в воображении юноши, вот только румянцем тот не заливался и глаза смущенно не отводил, продолжая нахально смотреть на брата. — Поверь, не будь здесь нас, она бы уже оседлала его, подобрав свои юбки.       О, Майлс это знал; это было видно, едва стоило взглянуть на них, вот только смотреть больше не хотелось, потому что неприятное чувство от того, что брат даже мгновения не уделяет, чтобы взглянуть в его сторону и осознать, как внезапно глубоко зашёл младший и какая ему нужна помочь. Ещё Майлс знал, что, возможно, задержись они здесь, Дарлин добьётся своей ночи за горсть монет, уведёт Бориса в комнаты этажом выше и устроится на его коленях, распутно и горячо дыша ему в ухо.       — Эй, посмотри на меня, — голос Питера смешивался с нарисованными воображением стонами, и вместо просьбы Майлс зажмурился сильнее, надеясь прогнать видение, но , напротив, зарываясь в него куда глубже. — Майлс.       Прикосновению чужих пальцев к своему лицу юноша уже не удивлялся — Питер касался этим вечером бесцеремонно, будто имел на это полное право, и Майлсу, наверное, стоило его отдёрнуть, вот только у него никак это не выходило. Оттого он послушно обернулся к мужчине, оторвав, наконец, внимание от сидящей парочки и в вопросе вздёрнув бровь.        — Уже за полночь, и думаю, стоит возвращаться.       Он скользнул рукой в спутанные кудри младшего Фэйрчайлда и потрепал их, прежде чем подняться и обратить на себя внимание старшего. Это было странно, ощущение ватности и нереальности не покидало Майлса и будто бы играло с ним, размывало границы, и он не понимал, что правильно, а что нет, что хорошо, а что от хорошего мало в себе носит. И оттого прикосновения Квинта казались хорошими, правильными, и Майлс льнул к ним, пока в поле зрения вновь не появлялся старший брат.       Он был пьяно счастливым, то ли от кокетства Дарлин, то ли от крепости бренди, и Майлсу эгоистично хотелось второго, потому что Дарлин не была достойна его брата. Борис же беспечно болтал с Квинтом, бросая какие-то странные взгляды на его руки в волосах младшего, и, если честно, казался абсолютно трезвым, хоть это было и не так.       — Сколько ты выпил? — в его голосе был слышен смех, и Майлсу тоже было смешно, потому что он не знал, понятия не имел насчёт количества, и оттого лишь пожал плечами, — замечательно, братишка, а теперь идём. Пора домой.       Майлс не спорил и не настаивал остаться; день был правда долгим и стоило его уже, наконец, закончить. И оттого он последовал за братом спокойно, ощущая ладони Квинта на своих плечах, легко подталкивающие его и не дающие сбавить шаг. Быть ведомым было приятно, но не настолько приятно, как видеть раздосадованное личико Дарлин, провожающей их взглядом. Возможно, она все же надеялась на что-то, и, скорее всего, Борис был бы не против что-то ей дать, но Майлс понимал причину, где-то глубоко он понимал, что брат позволил бы себе подобную вольностью лишь спустя ещё пару рюмок, растеряв контроль, но не сейчас.