положи свою ладонь мне на сердце

      Погода этим днём была неотличима от предыдущих — солнце будто бы обосновалось над этой частью земли, разгоняя своими лучами облака и тучи, и пропитывая воздух теплотой послеполуденного светила. Такие дни казались юному Майлсу особенно растянувшимися, тягучими подобно мёду, пропитанными жаром и сладостью, особенно когда он гулял в садах. И порой он не мог отличить, какой день закончился, а какой ещё продолжал идти и был новым.       Признаться, ему казалось, что этот день не начинался вовсе, а был лишь продолжением вчерашнего, так и не сумевшего прервать свой ход — сон юноши был беспокойным этой ночью, и уснуть Майлс так и не смог, лишь прикрывал глаза на недолгие мгновения. Тяжёлые мысли роились в его голове, отнимая его из тёплых объятий Морфея; о мисс Джессел и её прикосновениях, её пытливом взгляде, будто пришитом промеж его лопаток, о её тонких пальцах в белом кружеве перчаток, расстегивающих пуговицы рубашки и кокетливо приподнимающих подол своего платья.       Он брезгливо кривился и отворачивался от этих мыслей на другой бок, поспешно затирая облик брата рядом с гувернанткой, и терял себя в других мыслях; о Питере Квинте и его прикосновениях, его пытливом взгляде, будто бы пронизывающим насквозь; о его ладонях, дозволяющих себе касания, которые разносили мурашки по коже и терзали смешанными чувствами — горделивым польщением от такого внимания и по-детски наивной тревогой. И Майлс тонул в этих мыслях куда дольше, то убеждая себя в чём-то, то теряясь в просторах своего воображения.       Он думал о Борисе тоже, но эти мысли не были похожи на другие; не было прикосновений, пытливых взглядов и той черноты, той пропасти, куда ненароком можно было упасть, оступившись, была лишь теплота. Эти мысли были будто бы островками спокойствия, где Майлс мог не думать вовсе и просто перевести дыхание, вот только мысли о брате всплывали лишь короткими обрывками.       И почему-то именно сейчас, в послеполуденной час, растянувшись на старенькой пристани из дубовых брёвен и спустив в воду ноги, Майлс понимал, что если бы не эти обрывки, он вряд ли бы сегодня вообще вышел куда-то за пределы своей спальни, измученный бессонной ночью.       — Плохо спал? — плеск воды чуть правее от него и голос брата, вынырнувшего из озера, на мгновение вернули младшего из мыслей о беспокойной ночи, и он, сощурившись от бьющего по глазам яркого солнца, повернулся к Борису.       Тот, опершись локтями о доски, удерживал себя на поверхности воды и с беззаботным выражением наблюдал за братом, дремлющим под солнцем.       Они сбежали сюда порядка часа назад, прямо перед началом занятий, единогласно решив пропустить сегодняшнее изучение французского, и Майлс наслаждался каждой минутой, но в особенности он смаковал ту эгоистичную мысль, что мисс Джессел лишится на сегодняшний день их с братом общества.       Сам Борис едва ли заглядывал так глубоко — его очевидная нелюбовь к солнцу загоняла его под раскидистые ветви деревьев, обрамляющих собой озерную поляну, и он едва ли думал о мисс Джессел, пропущенных занятиях и гортанном произношении французов. Он то, распластавшись под тенью ивы в совсем неподобающей для почтенного юноши позе, слушал, как читал Майлс английских классиков, то со старенького причала прыгал в воду, скинув одежду и довольно выдыхая от контраста прохладной воды и подогретой солнцем кожи.       Периодически он ещё заводил разные разговоры, в которых Майлс честно старался участвовать, но раздражённый борисовой хаотичностью в темах, бросал это дело и просто слушал. Сейчас он честно старался игнорировать брата, надеясь, что тому наскучит и он уплывет, оставив его в приятной дреме, но это не был бы Борис, если бы он сдался так просто.       — Майлс? — похлопав холодной мокрой пятерней младшего по разгоряченному обнаженному плечу, вызвав при этом тихое шипение и неудавшуюся попытку дать оплеуху, Борис рассмеялся. — Чем же ты занимался всю ночь, братишка?       — Видел твою физиономию во сне, — пренебрежительно фыркнул младший. — Пренеприятнейшее зрелище, страшно было засыпать потом.       — Как грубо! — плеснув в брата озёрной водой, Борис отплыл немного, оставив Майлса вновь наедине с солнцем и накатывающей дремой, пусть и почти что отпугнутой прохладной водой.       — Знаешь, если будешь так лежать, у тебя опять сгорит нос, — подал голос старший, то погружаясь в воду почти с головой, то, как поплавок, выныривая.       — Не сгорит, — отмахнулся Майлс, даже не глянув на брата.       — Или будет тепловой удар.       — Не будет, ты выдумываешь, — Майлс, наконец, бросил быстрый взгляд на старшего.       — Говорю тебе, у тебя будет жар, и ты будешь ныть, и…       — Отстань, иначе я тебя утоплю.       — Вообще-то я волнуюсь.       — Тебе просто скучно.       Неопределённо пожав плечами, Борис вновь подплыл к краю причала, где устроился на спине Майлс, и, подтянувшись на руках, упёрся макушкой в бок брата, щекой устроившись на тёплых досках. Ощущение прохладных влажных волос старшего пронеслось легкой дрожью по животу, и Майлс с минуту привыкал к контрасту разнеженной в тепле кожи и мокрой головы Бориса, прежде чем коснутся спутанных прядей рукой и начать их перебирать.       — Если хочешь, мы можем вернуться, — нехотя предложил Борис, и эту нотку в его тоне Майлс заметил отчетливо, но не обиделся или оскорбился на пренебрежение брата, хоть и обильно завернутое в заботу, но разделил его — уходить ему тоже не хотелось. Хотелось остаться здесь до самого позднего часа, пока не смеркается и голод не даст о себе знать, а любезно собранный ленч для них миссис Гроуз не останется лишь крошками на дне корзинки.       — Если хочешь, мы можем остаться, — вторил брату Майлс, зажмурившись на прилипающие лучи к коже, давая негласно понять, каков его ответ на вопрос старшего.       — Принято! Но ты тогда переползаешь под тот куст, — Борис махнул куда-то в сторону, игриво боднув бок брата макушкой, и приподнялся, собираясь выбраться из воды на причал,и вслед за ним поспешил подняться и Майлс.       Движение далось ему с трудом; голова была тяжелой, и горизонт на мгновение запрыгал, будто юркая лодочка, гонимая ветром по волнам, и юноша поспешил схватиться за руку брата, надеясь найти там поддержку. Борис же, заметив заминку младшего, растянул губы в довольной улыбке и победно хохотнул, безмолвно укоряя: «Ха! Ну, я же говорил!»       — Ну вот, mon cher, кажется, тебе уже тыковку напекло, — деланно заботливым тоном закудахтал Борис. — И как мы вечером гулять пойдём?       Не успев даже приподняться, Майлс тут же получил лёгкий шлёпок по лбу, затянувшийся в продолжительное прикосновение, которым брат безапелляционно ставил диагноз всякий раз, когда считал это нужным, и сейчас не было исключением. И пусть Майлс и старался раздраженно смахнуть ладонь Бориса со своего лба, он не мог не согласиться с тем, насколько приятными были его прохладные пальцы.       — Ну вот, дорогуша, у тебя на лицо признаки перегревания на солнце и…       — Уймись, — Майлс, легонько пихнув брата в плечо, поднялся вполне бодро, уже не ощущая дезориентации в пространстве, лишь легкий жар, привычный долгому пребыванию под солнечными лучами. — Все отлично.       Так и было; это был отличный день, пусть и не столь отличное утро, и весьма беспокойная ночь, но определённо отличный день, и Майлс надеялся, что таким же будет и вечер, а все его сумбурные мысли и тревожные думы развеются, едва он сам расслабится.       — Так это был дурной сон? — спросил, увязавшийся за братом на пути к раскидистым кустам боярышника и склонившей свои ветви ивы, Борис.       — Нет, скорее отсутствие сна вовсе, — пожал плечами младший. — Это пустяк.       Борис на сказанное лишь нахмурился, но перечить не стал, и оттого тишина, в которую погрузились братья Фэйрчайлд, казалась чем-то прохладным в этот жаркий день. Нарушать ее не хотелось, лишь проваливаться все глубже, прикрыв глаза и ловя алые блики за закрытыми веками от яркого солнца, пробивающегося через листья. Майлс так и делал, укачиваемый теплотой и запахом зелени, когда Борис в который раз уже бесцеремонно нарушил его покой.       — Ты знал, что мисс Джессел не запирает свою спальню?       — Зачем мне это знать? — Майлс скривился, вспомнив миловидные черты их гувернантки. — Зачем тебе это знать? Зачем… Ты ходил к ней?       Как рукой сонливость с него не снялась, но смесь негодующих чувств заставила его приподняться на локтях и взглянуть на брата, усевшегося рядом. Конечно, они юные молодые люди, им свойственно любопытство и интерес к противоположному полу, а выросшие на рассказах дяди Дугласа, они и подавно должны обращать внимание на все прелести женского тела, скрытые тканями, но Майлсу откровенно претила мысль уединенного времяпрепровождения с их гувернанткой, особенно после вчерашнего, особенно с его братом.       Борис же будто бы хмурого выражения на лице младшего не заметил, хохотнул и качнул головой — не ходил.       — Просто дверь ее комнаты была чуть приоткрыта, — пожал он плечами, и Майлсу внезапно совсем не хотелось знать, что тот увидел, потому что младший знал, что это не могло быть случайностью — Джессел не делала что-то случайно, и уж тем более не переодевалась с приоткрытой дверью, когда в доме есть мужчины.       — Увидел ее в ночной сорочке?       — Нет, снимающей чулки. Никогда не думал, что подобное занятие может быть таким… завораживающим?       Майлс ничего не добавил, вновь устроив голову на травяной подушке, а Борис продолжил говорить о Джессел, будто очарованный ею, пока брат не пихнул его в бок, требуя уже замолчать. Он правда не знал, откуда взялось это раздражение на гувернантку, ведь та была любезна с ним, но стыда он не чувствовал. То, что он действительно чувствовал, закрывая сейчас глаза и надеясь, наконец, вздремнуть, легкое капризное негодование — картинка, всплывшая перед глазами, с мисс Джессел, присевшей на край своей постели и подтянувшая юбки к самым бёдрам, оголив стройные ноги в белых шелковых чулках на подвязках. Безусловно, картина была завораживающей и интимной, и Майлс чувствовал, как сбилось дыхание от одной лишь мысли, но ему было и противно, что брат смотрел на неё, возможно думая о чём-то, о чем подобает думать молодым людям в подобных ситуациях, о том, что часто упоминал Дуглас в своих историях.       — Ты чего? — Борис толкнул брата босой ногой, привлекая внимание, но оное не получил, оставшись проигнорированным. — Напыжился, как те вороны в саду. Что я сделал?       — Ничего.       — Вот и не дуйся, я не виноват, что она не заперла дверь.       Майлс это знал и винил отнюдь не Бориса, хотя того стоило за многие проказы обвинить, но Майлс, как никто, знал, что подобным его брат не занимался — подглядывания не про него. Конечно, он мог затормозить посреди коридора и потратить лишние минуты на то, чтобы посмотреть на гувернантку, но не более. И Майлсу, терзаемому беспорядочными тревожными мыслями всю ночь, внезапно казалось, что мисс Джессел намеренно не заперла дверь в свои покои.       — Твоё скверное настроение…       — Да. Мое скверное настроение, а теперь отправляйся обратно в воду, — Майлс махнул старшему рукой, но улыбку выдавил все равно — Борис не имел привычки обижаться, но дать ему понять, что все нормально, все же нужно было, иначе тот попросту не уйдет, занимая собой все пространство.       — Какая досада, я мешаю этому malen'komu voronenku!       Майлс выгнул в интересе бровь на новую незнакомую фразу и, заметив широкую довольную усмешку старшего, сдался, кивая — мол, рассказывай, я же вижу, ты хочешь похвастать передо мной. Борис и правда хотел, это было написано у него на лице так отчетливо, что на мгновение Майлсу показалось, будто перед ним не его старший брат шестнадцати лет отроду, а совсем юный мальчишка, с которым он бегал по коридором Блай лет пять назад, заходясь смехом. И Майлс даже привстал со своего импровизированного ложа, придвинувшись ближе к брату, когда тот со свойственной лишь ему легкостью и энтузиазмом произнёс:       — На одном из занятий мы читали пару русских классиков. Ничего особенного, но там был оригинал и, — Борис запнулся на мгновение, словно подбирая слово, но вместо него бросил небрежное, — если бы ты не сбегал с них, я думаю, тебе понравилось бы.       — Сомневаюсь. Мисс Джессел...       — Даже если я сам тебе их почитаю, без Джессел?       Майлс опешил, уставившись на Бориса совсем растерянно, потому что не мог никак найтись с ответом. Это было похоже на ловушку, где, если он кивнёт, та непременно захлопнется, но Борис никогда не расставлял ловушек, не с ним уж точно, он был предельно искренним в той же мере, в какой он был лживым, как и все они, втроём. И сейчас Майлс не мог понять, что же было не так и что за чувство его накрыло, когда старший, словно сжалившись над братом, похлопал того по плечу, взъерошил кудри и обронил мягкое:       — Ну, значит договорились, malen'kaya vorona.       Улыбнувшись, Борис бросился с разбегу в озеро, оставив брата наедине с собой и мыслью, что это новое слово ему, Майлсу, определённо нравится.