Бездна

Ослепительный блеск золота предательски режет глаза, которые отвыкли от его царственного света за столь долгое время. Тугие наручники, изрезанные сдерживающими магию рунами, натерли до крови руки, практически обездвижив их. Пальцы, полностью лишившись чувствительности, онемели из-за длительного ношения оков, и пошевелить ими никак не удается. Рот опять свело от металлического, чуть-чуть солоноватого привкуса крови — стоило бы уже начать рассыпаться в благодарностях страже, которой очень сильно понравилось ронять меня лицом вниз, прямиком на твердый каменный пол. Намордник — этот позорный атрибут, символ моей немощи — при последнем падении разбил мне губы, и без того изрезанные от сухости кровоточащими ссадинами. И зачем они надели его на меня? Неужели великие асгардские воины боятся, что трикстер заговорит их? Что ж, я бы на месте асов опасался своего ядовитого языка, ибо слова, сорвавшиеся с него, действительно могут спутать чужие мысли и опьянить даже самые трезвые умы. Хочется по привычке усмехнуться собственным размышлениям, но губы сильно саднят — видимо, в этот раз придется обойтись без ухмылок. Меня ведут в окружении лучших эйнхериев Асгарда, что, безусловно, ужасно мне льстит. Я со своей вооруженной свитой, привлекая внимание случайных и неслучайных прохожих, иду по главным дворцовым холлам в зал, где в ближайшие мгновения состоится суд надо мной. Любопытные взгляды и тихий шепот за моей спиной стали привычным явлением для меня довольно давно, но сегодня я к ним особенно равнодушен. Что эти глупцы могут понимать? Абсолютно ничего. Они не видели то, что видел я. Они не пережили то, что пережил я. Они не чувствовали то, что чувствовал я. Они — ничто и никто, а я был и остаюсь принцем Асгарда. По крайней мере, пока еще остаюсь. И вот, спустя некоторое время, мы — я и мои друзья с мечами и копьями — входим в зал, битком набитый асами, которые пожелали посмотреть на поверженного трикстера. Снова ослепительный блеск злата впивается в мои глаза, все же заставив меня прищуриться на пару секунд. Сотни пар разных очей устремляются в мою сторону, отовсюду до моих ушей доходят бессмысленные угрозы и оскорбления, а я, падший принц Асгарда, невозмутимо иду в центр зала, горделиво расправив плечи и подняв подбородок. В толпе, тем временем, мелькают знакомые мне лица. Вот стоит эта девчонка Сиф, а рядом находятся ее верные друзья — Фандрал, Вольштагг и Огун. Далее попадаются на глаза Сигюн и Фрейя, дочери придворных дам, которые одарили меня тем же злобным презрением, что и те четверо славных воинов. Пройдя чуть подальше, я замечаю Тора, в чьих голубых очах плещется волнами истинное сожаление. Я быстро отвожу взор от громовержца, ничуть не нуждаясь в его жалости и заботе, как сразу встречаюсь взглядом с Фригг. Лицо моей приемной матери белее полотна, словно от него отхлынула вся кровь, а под прекрасными глазами темнеют пятна усталости и пролитых слез. Боль в ее ясных глазах говорит громче самого оглушительного крика: Фригг страдает из-за меня и явно страшится исхода суда. Богиня неуверенно улыбается мне, показывая, что рада видеть своего сына-злодея, и я бы отдал в этот миг все, что имею в своей проклятой жизни, чтобы только улыбнуться ей в ответ! Ход моих мыслей прерывает внезапная остановка моей временной свиты. Взглянув на эйнхериев, я лишь пожимаю плечами и выхожу один к подножью пьедестала, на котором находится асгардский трон. И вдруг злоба охватывает мой уставший от здешних мучений разум: наверху стоит Один Всеотец. Вот он, виновник моих страданий, мой приемный отец, убийца, лжец и вор! Именно Один стал причиной моего падения, именно его многовековая ложь сделала меня тем, кем я являюсь теперь. Один говорил мне столько лет, что любит меня, что я родился царем, что я — его сын, но разве это правда? Едва ли он мог полюбить по-настоящему сына своего заклятого врага, ётуна, монстра, трофей, насильно забранный из снегов Ётунхейма вместе с ларцом Вечных Зим. Все это ложь, которая, в конце концов, взрастила Бога Лжи. Всеотец в тот же момент ударяет своим копьем об пол, тем самым прекращая лишние разговоры асов и начиная суд. Один сердито смотрит на меня и, встретившись с моими глазами, полными скучающего безразличия, хмурит седые брови. Я же спокойно смотрю на него и жду начало своего конца. — Локи, сын мой, — в его устах подобное обращение звучит иронично. — Я рад видеть тебя, но, увы, мы собрались сегодня здесь провести суд над тобой за все твои злодеяния, — Один делает небольшую паузу, охватив взглядом весь зал. — Ты обвиняешься в сотрудничестве с враждебной для Асгарда расой Читаури и в нападении на Мидгард… Он начинает молвить о моих грехах, но я его нисколько не слушаю. Мне не нужно знать то, что и без того ведомо. Я уверен, что буду осужден, ибо Всеотец хочет — пожалуй, нет — жаждет моего наказания. Конечно, старейшины, его верные помощники, поддержат его в подобном стремлении, и пускай. Один желает увидеть мои мучения, но меня больше беспокоит неудача в Мидгарде, за чем может последовать месть Таноса… Не думаю, что он явится в Асгард: титан не знает ни одного тайного портала, который мог бы привести его сюда, а за известными уже давно пристально следит Хеймдалль. Я в полной безопасности здесь, в Асгарде, но что, если Один захочет изгнать меня в какой-нибудь другой мир? В таком случае мне нужно быть весьма осторожным. — …смерти невинных людей… — Всеотец все еще поясняет асам, почему мы все собрались здесь, в этом прекрасном тронном зале Асгарда. О, это не те причины, мой горячо любимый Один, не те. Они намного глубже, и ты даже не представляешь себе, откуда именно они появились. А я знаю… Но ты продолжаешь бултыхаться на поверхности своих иллюзий, и, что ж, у тебя это неплохо получается. Меня уже начинает одолевать откровенная скука. Спустя пару минут я закрываю глаза, чтобы не видеть постаревшее лицо Одина, застывшее мрачно-серьезной маской, и представляю себе мир, окутанный сизым туманом. Вдох — выдох. Никто не знает истинных причин случившегося. А я знаю. И помню, как все начиналось.