Кости и пряное вино

Холодное зимнее солнце пробивалось через покрытое ледяными узорами окно. Хаотичные блики заплясали на лице эльфа, вынуждая открыть глаза. Румарин нехотя оторвался от набитой соломой подушки и, раздраженно фыркнув, принялся стряхивать прилипшие к коже и застрявшие в волосах сухие травинки. Было за полдень. В трактире стояла гробовая тишина. Альтмер откинул колючее шерстяное одеяло и опустил ноги на дощатый пол. Тут, еще вчера, стояли меховые тапки. Такая значительная пропажа мигом заставила его проснуться. Высокий, под два метра, остроухий мужчина, согнувшись в три погибели, шарил рукой под грубо сколоченной деревянной койкой. Осознавая нелепость происходящего, он лишь надеялся, что в этот момент в комнату не войдёт Сорока. Не то что Румарин боялся выглядеть нелепо, но по утрам (ведь когда проснулся, тогда и утро), даже он преисполнялся сонной угрюмостью. Тапки так и не нашлись. Растерянный и расстроенный эльф снова сел на кровать, поджав ноги под себя. Тем временем, Сорока всё никак не возвращалась. Он давно привык, что его спутница исчезала по утрам и тратила какое-то немыслимое количество времени для того, чтобы привести себя в порядок. Она наносила макияж, возилась с какими-то склянками, укладывала волосы и всё это для того, чтобы… чтобы что? Румарин хмыкнул, он-то при любых обстоятельствах выглядел великолепно. В то же время, Сорока всегда вставала задолго до него и, когда он еще едва успевал проснуться, уже сидела тут, сияя от гордости за свой внешний вид. Наверное, она пыталась таким образом казаться старше, но на её круглом детском лице эти темные круги вокруг синих глаз смотрелись как минимум забавно. Но сегодня что-то явно шло не так. Где-то в глубине души у него начинало закрадываться нехорошее предчувствие. Мужчина поднялся и в спешке стал собираться. Одежда из мягкой кожи всё-таки была больше одеждой, чем броней. И пряжек на ней было неоправданно много. Чтобы застегнуть их все, приходилось изрядно повозиться. Ему отчаянно не хотелось покидать теплую таверну, и он старался оттянуть этот момент до последнего, поправляя пристегнутый к ремню кошель, пересчитывая отмычки и крохотные склянки настоек. В конце концов, он сдался под напором совести. Осмотрев напоследок комнату, он окончательно смирился с мыслью, что Сорока точно покинула трактир. Ничего из её вещей не осталось: ни россыпи серебряных колец, ни набитой под завязку сумки с ингредиентами и настоями — абсолютно ничего. Он покинул комнату. Это он, конечно, здорово решил с тем, чтобы направиться на поиски. Да только куда? Куда могло занести Сороку этим прекрасным зимним утром? В сторону источников — пополнять запасы этих дурнопахнущих желтых цветов и кислого дикого винограда? Или в горы — зарисовывать драконов и исследовать их повадки? Назло ему, так как от этой идеи он, не будь дураком, отказался наотрез. Разговор с Иддрой подтвердил его догадки. Девица, мол, которая пару дней назад сняла тут комнату на неделю вперёд, вскочила с первыми петухами, покинула трактир и ускакала на сером мерине куда-то в сторону Истмарка. Сказала не мчаться следом. Что вернется к вечеру, возможно поздно. Конечно, можно было бы и остаться. Сидеть и ждать её тут, Сорока умеет постоять за себя. Но Румарин хорошо знал, что её талант к испепелению врагов был равен её умению ввязаться в проблемы. В конце концов, даже у него было какое-то чувство ответственности. Сорока была славной, пусть и несколько эксцентричной. Румарину было спокойнее, когда она занималась своим ведьмовством где-то в поле зрения, а не даэдра пойми где. Самым страшным были не разбойники, а её неприспособленность к жизни. Вот, например, они остались в этом промозглом трактире на отшибе. Казалось, зачем если в паре часов езды отсюда Виндхельм, в котором и припасы можно было пополнить и отдохнуть, не прозябая в холодной постели? Румарин не помнил подробностей истории, но что-то там было про нечаянно поднятого из мертвых суховатого старичка на похоронной процессии. Он, к своему глубочайшему сожалению, не был свидетелем этой вакханалии. Альтмер туго затянул на шее шарф и, готовясь к худшему из худшего, вышел навстречу ледяной, полной неприятностей, тундре. ~~~ Здесь было гораздо теплее, чем в окрестностях Виндхельма. От неглубоких водоёмов шел пар, тут и там из воды поднимались гейзеры. Солнце всё так же не грело, но это и было ни к чему. Серый в яблоках мерин послушно следовал за невысокой девушкой в темном наряде. Девушка несла в руках плетеную корзину и медленно брела, не поднимая глаз. То и дело она наклонялась, заприметив хорошо созревшую гроздь джазби или шероховатую лапку ползучей лозы. Её руки в бархатистых черных перчатках ловко вылавливали эти сокровища из высокой сухой травы. Непомерно длинный платок, накинутый на голову как капюшон, то и дело волочился по земле, собирая репьи и колосья. В Лабиринтиане случилось что-то странное. Что-то волнующее. Это чувство не давало ей уснуть уже неделю. Она про­сыпа­лась сре­ди но­чи, слов­но кто-то звал её. Ей хотелось побыть одной. Побродить среди источников, проветрить голову. Конечно, было бы странно, если бы её не мучили какие-то странные кошмары после такого. Когда общими силами они наконец-то отбились от Анкано, а сфера исчезла из лектория, в воздухе еще долго витали странные вибрации. Она не придавала этому какого-то огромного значения. Естественно, невозможно было обойтись без последствий, столкнувшись с артефактом такой мощи. Она долго расспрашивала Толфдира, что всё-таки произошло, но тот хранил молчание или же говорил такими загадками, что лучше бы молчал. Если бы она не знала Толфдира, то решила бы, что новый титул вскружил ему голову. Но похоже было, что он сам не до конца понимал, что произошло. По слухам, множившимся и переплетающимся в стенах Коллегии, во всем этом были замешаны Псиджики. За её заслуги в Лабиринтиане ей дали отпуск. Бретонка хотела использовать его вовсю, погрузиться в алхимические опыты и отключить голову, полную роящихся странных мыслей и догадок. Её хороший друг, тенью следовавший за ней по пятам куда бы она не направилась, совсем не понимал, что произошло. Он был там вместе с ней, и для него это была всего лишь очередная битва в очередных нордских руинах. Разве что где-то на фоне маячила перспектива раскрыть древнюю тайну. Последнее его, правда, интересовало далеко не так сильно. Для него это всё было чем-то вроде забавы. И в этом ученица Коллегии ему иногда даже завидовала. Румарин мало что принимал близко к сердцу. А то, что отзывалось ему, тщательно скрывал за нелепыми шутками. Он, безусловно, видел, что Сорока изменилась с тех пор как они, сражаясь бок о бок, одолели Морокеи и… Бретонка коснулась маски жреца, висевшей на поясе. Древняя магия, страшные события, принесенные в жертву Савосом ученики Коллегии. Что же её так впечатлило? Скелеты в шкафах? Было что-то другое. Что-то еще. Древнее. Страшнее. Что-то, что отпечаталось на подкорке, но настолько глубоко, что она не могла прочувствовать, нащупать ниточку к разгадке. Она продолжала свой путь по Истмарской пустоши и не замечала течения времени. Солнце тем временем катилось к горизонту, а корзина заметно потяжелела. Сорока решила устроить небольшой привал, прежде чем возвращаться в «Деревянное Кружево». Она хотела отсрочить момент возвращения — расспросы, шумные норды с лесопилки, наполняющие таверну по вечерам, сон… ~~~ Она сняла с седла свернутую шкуру и постелила на скалистом порожке. Конь фыркнул и, копнув землю копытом, принялся жевать сухую траву. Сорока достала из сумки металлическую флягу с пряным вином и попробовала нагреть жидкость усилием воли. Этому трюку её выучил Толфдир. В одном заклинании нужно было соединить и разрушение, и изменение. Очень философский трюк, как ей казалось, потому как школа Толфдира была больше про созидание, а это ей давалось с трудом. Думая об этом, она потеряла концентрацию и слегка перестаралась. Фляга неприятно обожгла ладонь. Вдали послышался стук копыт. Сорока настороженно выглянула из-за камня. В темноте ей было не разглядеть ни масти коня, ни очертаний всадника, но голос альтмера она не узнать не могла: — Сорока! Вместо ответа девушка поиграла пальцами в воздухе, и небольшие вспышки с кончиков пальцев собрались в сияющий магический светлячок. Соловая кобыла с эльфом в седле замедлила ход и подошла почти вплотную к её привалу. — Вот так, значит, устраиваешь тут пикник, а меня с собой не зовешь? — Как ты вообще меня нашел? — Сорока проигнорировала вопрос. — Тебе скажи и ты захочешь. У меня теперь тоже свои секреты, знаешь ли. Бретонка только хмыкнула и стала было собираться, но эльф возмущенно вскинул брови. Только брови и золотистые глаза и были видны из-под шарфа и капюшона ученической робы. — Нет, ну так дело не пойдёт. Ты уж давай делись, я тебя не просто так искал. Если ты забыла, мой кодекс искателя приключений предписывает мне питание… — Три раза в день. И десерт. С десертами я на твоём месте бы была поосторожнее, иначе твой аристократичный альтмерский профиль рискует оплыть. В этот раз пришел черед Румарина хмыкнуть. Солнце давно зашло за горные хребты. Но холоднее не стало. Друзья сидели, пили в который раз перегретое вино и общались о всякой ерунде. Сорока очень старательно избегала неприятной ей темы, но альтмер снова и снова пытался подкопаться к ответам. Его назойливость была, наверное, единственным, что Сороку раздражало. Не всегда, конечно, только в такие моменты. Она никогда не была особо общительной. Они и познакомились то лишь из-за его настырной натуры. Когда он выдавал себя за ученика, ему очень уж нужен был убедительный и мрачный заучка под боком, чтобы в случае чего поддержать его легенду. Не сказать, что она была такой уж заучкой, но уж точно имела меньше шансов проболтаться, в отличие от остальных, с недоверием косящихся на альтмера. Ей было плевать и на желтоватую кожу, и на неправдоподобные истории. Поначалу ей хотелось только, чтобы её оставили в покое. Потом, просто, чтобы поменьше шумели над ухом. Потом она привыкла и разглядела в Румарине остальные качества: отзывчивость, верность и обезоруживающую простоту. — Ладно уж, раз ты не хочешь рассказывать, что случилось, то скажи мне хотя бы, есть ли у нас план? Мне всё меньше и меньше нравится этот дурацкий трактир. Совершенно не вдохновляет нытье этих нордов по поводу священных деревьев. Каждый день одно и то же. А еще они на меня так смотрят… — Это потому что ты красивый. — Не думаю, что они способны оценить меня по достоинству. Скорее, их очень манят мои уши. Так сильно, что они готовы бросать их в суп на манер тех сушеных листочков. — — Ты мнительный, Румарин. Эльф пожал плечами, запустил руку в корзину и достал оттуда пригоршню винограда: — Будешь? — Так мило с твоей стороны. Сорока взяла пару ягод и, чуть сморщив нос, прожевала. Она давно отучилась просто есть то, что можно сварить в зелье. Вместо вкуса кисло-сладкой ягоды, она ощущала приток магической энергии и легкое головокружение. Такие зыбкие ощущения, что их не заметит не-алхимик. Чтобы узнать об этих свойствах, приходилось запихиваться целыми гроздями, иначе эффект не был ощутим. — План… У меня нет плана, Румарин. Я пла­нирую вер­нуть­ся в Кол­ле­гию по ис­хо­ду этой не­дели и продолжить учёбу. — — Ты учебой называешь побеги за книгами для Урага по записке «ученица такая-то отправляется в путь во благо Коллегии, прошу выписать ей грамоту о прохождении курса школы Изменения»? И подпись, с этими свойственными оркам завитушками… Сорока двинула Румарина локтем под бок и ухмыльнулась. Вот уж точно, Изменение было совершенно не её школой. Даже Восстановление давалось ей легче. У Колетты она ходила в любимицах. Не то чтобы она была выдающимся целителем, она так и не совладала с лечением ран на других, но она, по крайней мере, слушала преподавателя, а той большего и не нужно было.  — Проблема в том, что мне становится всё сложнее выдавать себя за ученика, — пожаловался Румарин. — Ничего, ты прекрасно знаешь, что я не позволю нам там задержаться. Но мне очень нужно еще хотя бы пару раз посетить уроки Фаральды. И Финиса… Голос Сороки дрогнул. Со школой Призыва у неё были очень сложные отношения. Она, несомненно, обладала к ней большой расположенностью, но кошмарные воспоминания не давали ей развить это. Как будто её разум и тело физически отторгали эту магию. Стоило ей начать читать заклинание, у неё невыносимо начинала болеть голова, её тошнило. А иногда выходило как-то само по себе, словно она не контролировала выходившую из ладоней магию, словно магия сама контролировала её. Это, вероятно, было связано с тем, что не по своей воле она какое-то время была ученицей одного отшельника. Она видела такие мерзкие вещи, что ей бывало не по себе и до сих пор, несмотря на всё, что она пережила после. Вспомнить в деталях, правда, не удавалось и это, наверное, к лучшему. Однажды они сидели так, с Румарином в каких-то древних руинах у костра и рассказывали друг другу страшные истории. Запах иссушенной плоти, пыли, затхлости. Сами боги велели рассказать что-то такое. Когда она заканчивала свою историю, там, где должно было быть что-то страшное и внезапное, такое, чтобы эльф прямо вскрикнул как девчонка, она начала плакать. Случайно она стала рассказывать не вымышленную историю, а свои воспоминания. Это был один из немногих раз, когда ей удавалось вспомнить чуть больше, чем обычно. Но никогда не получалось оживить эти воспоминания специально. — Уже совсем темно, давай, может, поедем обратно? Сорока кивнула и стала собирать вещи. Путь до трактира был недолгим и, не в пример их пикнику, молчаливым.