Жужа

— Так, — нахмурилась Римма, — и что вы притащили на этот раз? Юрий Иванович жестом фокусника вынул из-за пазухи щенка. Римма тяжело вздохнула и спросила: — Как назовем? — Жужа, — уверенно ответил Гошка. — Может, хотя бы Жозефина? — Рим, она же собака, а не великий композитор! — взмолился Юрий Иванович. — Дурачок, — ответила Римма. — Ладно, пусть будет Жужа. Только выгуливаете ее вы! — Мы, — согласился Юрий Иванович. — Конечно, мы, — подтвердил Гошка. Жужа торжественно проковыляла в дальний угол зала и сделала у ножки рояля аккуратную лужу. — И лужи вытираете тоже вы, — сказала Римма. Жуже Римма сразу понравилась. От нее пахло нотными тетрадями, старомодными шерстяными платьями, крахмальными воротничками и «Рижской сиренью». Разумеется, названия духов Жужа не знала, но сам запах напоминал ей о Павлине Андреевне, которая осталась где-то там, в доме с желтыми ставнями и потемневшими от времени картинами на стенах. Конечно, Жужа полюбила и Юрия Ивановича, вечно благоухающего машинным маслом, горелой проводкой, соленым потом и солнечным теплом, и ярко-рыжего Гошку, который кормил ее и выгуливал каждый день. Гошке Жужа добросовестно помогала избавиться от вкусной молочной каши, которую он почему-то терпеть не мог. Кажется, Римма обо всём догадывалась и иногда смотрела так строго, что бедной Жуже хотелось провалиться сквозь землю. Но в глубине души Римма вовсе не возражала против собаки, и Жужа об этом знала. Иногда Жужа рассуждала о том, как странно устроены человеческие семьи. Вот мать и братья Жужи были похожи друг на друга, пахли как-то по-особенному, единым целым. А у людей, похоже, всё иначе. Сухая подтянутая Римма не походила на кругленького Юрия Ивановича, веснушчатый Гошка тоже ничем не напоминал родителей. И, что самое интересное, если убрать всю шелуху, все эти запахи, которыми любого человека окутывают его будни, все трое изначально пахли совершенно по-разному. Но они определенно были семьей. Целыми днями, пока Гошка был в школе, Жужа лежала у рояля и слушала, как играет сама Римма или кто-нибудь из ее учеников. Ученики были самого разного возраста, но все они обожали музыку. И Жужа их понимала. Наступила зима, и Жужа ездила с Юрием Ивановичем за елкой, принюхиваясь к тревожным ароматам леса. Потом помогала Гошке и Римме развешивать блестящие украшения, уронила шарик, испугалась, а Римма кинулась проверять, не поранила ли она лапу. Весной Гошка взял Жужу с собой в поход, и она с восторгом носилась за длинной еловой шишкой, которую по очереди кидали Гошкины одноклассники. Пронеслось лето, запомнившееся Жуже поездками на речку и на дачу к родителям Юрия Ивановича. Дни мелькали, сменялись сезоны. Гошка рос, Юрий Иванович лысел. Римма кашляла. В доме поселились какие-то новые запахи. Жужа, которой на тот момент было уже семь лет, беспокоилась и не находила себе места. А потом в доме перестало пахнуть Риммой и запахло чем-то совсем другим. Плакал Юрий Иванович, плакал растерявший в бледности все свои веснушки Гошка, плакали какие-то непонятные люди, набившиеся в квартиру. Замолчал рояль. Иногда Гошка проходил мимо и гладил его по крышке, пока Юрий Иванович не видит. А иногда Юрий Иванович проделывал то же самое, пока не видит Гошка. Потом Гошка уехал куда-то, и Жужа стала ждать. — Он приедет на каникулы, — говорил ей Юрий Иванович. — В авиационный поступил, понимаешь? Жужа не понимала. Она не знала, чем пахнут каникулы, она не представляла, чем пахнет авиационный. Она вздыхала, клала морду на колени Юрия Ивановича и ждала. Ждала только Гошку, потому что понимала: Римму ждать бесполезно. Оказалось, каникулы пахнут Гошкой. Повзрослевшим, серьезным. Жужа была счастлива и не отходила от Гошки ни на шаг. А потом каникулы закончились, и он уехал. И Юрий Иванович снова твердил про авиационный и вздыхал. И Жужа тоже вздыхала. К лету Юрий Иванович всё чаще стал задерживаться где-то, от него пахло вином и чужими духами, не «Рижской сиренью». Когда приехал Гошка, Юрий Иванович долго о чем-то с ним говорил, а потом в дверь позвонили. Жужа залаяла, кинулась защищать квартиру. Юрий Иванович шикнул на нее и впустил в прихожую большую шумную женщину с медными локонами. Гошка побыл еще пару дней и уехал, а женщина осталась. Следующей зимой Гошка не приехал. Весной продали рояль. Шумная женщина, которую Юрий Иванович по ее требованию называл заей, суетилась и настаивала, чтобы грузчики несли осторожно и не поцарапали дверь. Жужа наблюдала за выносом рояля из-за занавески. Пока грузная зая отчитывала грузчиков, Юрий Иванович подошел и погладил рояль по крышке в последний раз. Пока Юрий Иванович был на работе, его зая орала на Жужу и била ее газетой. Она и Юрия Ивановича била, а он только прикрывал руками голову, терпел и твердил: — Что ты, зая, не надо. От него всё больше пахло вином и всё меньше — его любимой работой и солнцем. В начале лета в дверь позвонили. Зая пошла открывать, помахивая свежевыкрашенными ногтями, и до Жужи донеслось невнятное бормотание. Потом дом наполнился беготней, криками, стонами заи о том, что она сейчас упадет в обморок. — Да как он мог? — кричала она. — Под какой поезд? А я?! А мне… А где мне жить теперь? Жужа знала, что такое поезд. Это такая шумная громадина, которая приятно пахнет теплом и чем-то вроде машинного масла, почти как Юрий Иванович. Юрий Иванович. Каким-то образом Жужа поняла, что он не вернется. Она одна. Нет Риммы, Гошка уехал, а теперь вот… Дверь в квартиру так никто и не закрыл в суете, и Жужа ушла. Она сама не поняла, как это случилось. Она хотела только найти Юрия Ивановича, найти поезда, а потом всё как-то закружилось, слилось, замелькало и забылось. Жужа заедала голод найденной на помойке едой, пила из лужи и снова брела куда-то. Иногда она искала Юрия Ивановича, иногда Гошку, иногда даже Римму. Иногда она мечтала даже найти дорогу домой, к вооруженной газетой зае. Что угодно, лишь бы не быть одной. Пару раз ее пожалели, угостили едой. Несколько раз наорали, один раз плеснули кипятком. К счастью, промазали. Жужа шла и шла куда-то. Ах, если бы она только знала, как пахнет авиационный… Она бы нашла Гошку, он бы ее не бросил. Город как-то измельчал, дома стали почти такими, как в Жужином детстве: невысокими, разноцветными. — Осторожно! Жужу что-то пихнуло в бок, мир кувыркнулся. Крутилось, замедляясь, велосипедное колесо. Хороший звук. У Гошки был велосипед. — Живой? — Да. Собака эта… — В канаву ее, чтобы на дороге не валялась. Жужу бесцеремонно ухватили за лапу, потащили, не обращая внимания на то, как ранят ее бок острые камешки. Солнце жарило неимоверно. Пахло тухлой водой и жабами. Жужа с трудом поднялась, заковыляла было вдоль канавы, но лапы не желали держать ее. Она упала, вытянулась под палящим солнцем и приготовилась умирать. Жалко, что так и не нашла Гошку… — Эй, ты живая? Незнакомый голос, незнакомый запах. Нет, местами всё-таки знакомый. Запах тетрадей и шариковой ручки. Так пахло от Гошки. Может, этот незнакомый человек знает его? Может, он знает, где находится авиационный? Жужу осторожно подняли на руки, понесли куда-то. Скрипнула дверь, пахнуло опустевшим домом. — Влетит мне за тебя… Жужа приподнялась, ткнулась носом в теплую ладонь. Не одна.