Кизиловый щербет

Я чувствовала, как маленькие пальчики играют с кончиками моих волос с заднего сидения машины. — Каан, пристегни ремень, мы еще не доехали, — пальчики отпустили волосы, и мальчик шумно вздохнув пристегивает ремень детского сидения и поворачивается к окну. Пусть он заснет. Ему так будет легче пережить эту давящую атмосферу, которая царит вокруг. Никто не проронил ни слова с тех пор как мы тронулись. У меня начинает болеть голова и я боюсь, что сорвусь — скажу не то, скажу не тому, скажу не так. Я не хочу, чтобы дорога кончалась, я хочу вернуться обратно, я чувствую, что могла бы остаться в этой машине навсегда лишь бы не доезжать до пункта назначения. Я боюсь — людей или мест, или роли, которую мне предстоит снова сыграть или их реакции на эту роль. Я боюсь всего. Чем ближе Стамбул, тем сильнее страх. В машине играет легкая мелодия, темнеет и пошел дождь. Клонит в сон, но как только я засыпаю, желудок снова сжимается будто напоминая куда мы едем и зачем. Меня подташнивает и закладывает уши, я мечтаю открыть окно и вдохнуть полной грудью холодный февральский воздух, но останавливаю себя. В машине ребенок. Я закрываю глаза и прижимаюсь виском к окну. Холодно и мне почти хорошо. Пальцы сжимают мою руку и мне не надо открывать глаза, поворачивать голову и спрашивать о чем-то. Я и так знаю, о чем он думает. Ему тоже страшно. Он не знает, что сказать мне, а я не знаю, что сказать ему и я рада, что Каан спит. Так мы можем продолжать молчать. Большой палец мягко поглаживает ладонь и желудок снова сжимается. От этого спокойного поглаживания хочется вырвать руку и закричать, но не делаю ни того ни другого. Ему не лучше, чем мне, и я задумываюсь: его страх передался мне или мой ему? Или может быть наши страхи слились в один? Он убирает руку. Я выдыхаю через рот и поворачиваюсь лбом к стеклу, новая волна холода и мне снова почти хорошо. За завтраком Каан спросил почему мы не навещали бабушку раньше. Мне пришлось сказать, что она живет далеко. В шесть лет он еще не знает, как далеко находится это далеко и насколько это в действительности близко к нему. Радостное событие. За этими дверьми, на которые я смотрела уже второй час, должен был родиться мой племянник. Плоть от моей плоти. Сын моей сестры. Сын Недима. Мой племянник. Очень радостное событие. Я чувствую это. Давит на грудь, не дает нормально дышать, глотать, не дает мне улыбнуться, не дает заговорить — чувство вины. Я хочу выйти отсюда. Я хочу выйти. Я хочу уйти. Мне надо выйти. Я не понимаю, как сильно дрожит все тело пока не встаю. Пусть уже наступит утро… пусть уже все пройдет, и я уйду отсюда. — Куда ты? — голос Дженка тихий, так чтобы слышала только я, но все же на него поднимает голову мама. Хмурится. — Мне нужно подышать немного, — я знаю, что он не скажет мне ничего при них, не будет лезть, но вижу в его глазах легкую усмешку, только глазами, губ не касается. Он не отводит взгляд и мне стыдно. Мне было стыдно и до этого, но сейчас зная, что и он знает, и видит, о чем я думаю, я чувствую себя мерзко. Он не отводит взгляд, и я не могу сдвинуться с места. — Хорошая мысль, я подышу с тобой, если ты не против, — его голос теперь чуть громче. Нет, пожалуйста, дай мне выйти, не говори со мной. — Давай, женушка, подышим немного, — он встает, я чувствую его руку у себя на спине, и мы идем к выходу. Мама больше на нас не смотрит. Только не говори со мной, пожалуйста. Когда мы оказываемся на улице, убирает руку и отходит на несколько шагов. — Тебе не обязательно его любить, ты знаешь? — я не смотрю на него. — Ребенка, — хочу съязвить, сказать, что несет чушь, но он не усмехается, не стыдит, он просто…смотрит на меня. Слова застывают в горле, — Ты себе и ему хуже делаешь, заставляя себя любить. Я мало, что знаю о детях, но фальшь они чувствуют, поверь. Не притворяйся идеальной тетей если… — О чем ты вообще говоришь? — он не продолжает, улыбается и слегка прищуривается, — Ты смеешься надо мной — голос дрожит, и я отворачиваюсь от него, пусть не смотрит. — Это ты смеешься над собой, Джемре, не делай так, — улыбка в голосе переходит в ухмылку, — Я не твоя мама. Тебе станет легче если хоть с кем-то отбросишь маску. Эти сказки про «это мой племянник»… это сказки, Джемре. Это сын Недима и тебе это разбивает сердце, я вижу, даже если ты отворачиваешься от меня, — голос стал мягче и тише, — Можешь не отворачиваться, — чувствую его руку на моем локте, мягко, еле касаясь, и тепло. Такие теплые руки несмотря на холод на улице. — Посмотри на меня, — он разворачивает меня за плечи к себе, но все еще не встречаюсь с ним взглядом, — Посмотри, — этот зеленый в его глазах так подходит к свитеру, — Тебе не обязательно со мной говорить, просто знай, что при мне нет необходимости в твоей роли жены, сестры или любящей тети. Позволь… — он закрывает глаза и останавливается на долю секунды, выдохнув через нос, затем снова смотрит на меня, - …Себе выдохнуть, иначе рано или поздно, ты взорвешься и тогда… — его прерывает пришедшее на телефон сообщение. Он медленно и будто нехотя убирает руки с моих плеч и заглядывает в телефон. Улыбается чему-то, качая слегка головой. Слишком устала, чтобы пытаться понять, о чем он думает. Не спрашиваю. — Что же… теперь это официально, ты стала тетей, я тебя поздравляю, — я не собираюсь отвечать, но ему, видимо, и не нужен ответ, -Дамла сказала, что Джерен спрашивала о тебе, — это удивляет, но не подаю виду, — Давай, пойдем внутрь. В голове столько мыслей и в то же время пусто, все смешалось. Не могу зацепиться за какую-то одну. Часть меня хочет видеть племянника, а другая мечтает зарыться головой в песок, на время, только пока… — Сестра? — Джерен говорит шепотом, почти сразу понимаю, что она потеряла голос, звучит и выглядит совсем не как моя сестра. Ее зеленые глаза, которые раньше легко было спутать с голубым, сейчас почти что оливковые с серыми крапинками выделяясь на фоне темных кругов и немного серой кожи. Губы белые и сухие, она их облизывает, оставляя влажный след, но они тут же снова сохнут. Она смотрит на меня не как Джерен, просяще, будто ждет чего-то. Неожиданно широко улыбается, и я вижу маленькую трещинку которая появляется на ее нижней губе. Она проводит языком, слизывая еле заметную капельку крови:  — Посмотри, — она кивает головой на колыбельку рядом с собой, все еще улыбаясь, — Посмотри, это мой сын. Ты видишь? — она вмиг веселеет, становясь почти собой, и только по бледности можно понять, что ей не хорошо, — Подойди ближе, посмотри какой он красивый, только смотри, не сглазь, — она снова поворачивает голову ко мне и у нее блестят глаза, — Посмотри же! Почему ты застыла? Ты можешь взять его на руки. Ребенок спит. Совсем спокойно. Розовый и теплый. Чувствую, как Джерен смотрит на меня внимательно, с той же почти фанатичной улыбкой на лице, изучая мою реакцию, и я рада, что в палате только мы с ней. Мама уехала с господином Агяхом и Недимом за вещами для Джерен и ребенка. Он мягкий и маленький. Его теплое тельце почти как пластилин, податливое, приятно ощущается в руках. Он зевает, и я чувствую, как его тело напрягается и тут же расслабляется. Я ожидаю, что заплачет, но ребенок даже не открывает глаза. Не отдаю себе отчета как расплываюсь в улыбке. — Очень сладкий, Джерен, очень сладкий, — касаюсь носика ребенка кончиком пальца. Такой маленький. Как кукла. Только теплая и живая. — Я знаю, — казалось шире она улыбаться уже не может, — Правда? Посмотри на него, он мой, — она опускается на подушку, вздыхает и закрывает глаза, — Это мой сын… Знаешь, как я его назвала? Это застает меня в врасплох. Даже не знаю почему. Будто только что вспомнила, что детям дают имена. Все это время у себя в уме, я называла его «ребенок Джерен», а теперь у него есть имя… Новый человек. Так странно. Хоть и обычно. Но очень странно. — Как? — спрашиваю быстро, в надежде, что ее хорошее настроение сохранится на дольше чем обычно. Но Джерен и не думает найти повод съязвить. Она будто находится в розовом облаке и ничего ее оттуда не может вывести. Все так же с закрытыми глазами и улыбкой, шепотом: — Каан… Мой Каан Карачай… — Мама! — резкий крик врывается в сознание, будто ударив в спину и я вздрагиваю. Чувствую теплое сидение под собой. Все затекло. Приходит осознание, что я в машине. Кажется, заснула. — Шшш, ты напугаешь ее. Как я тебя учил? — мягкий шепот Дженка окончательно приводит в чувство. Мы все еще едем, все еще темно. — Тихо и нежно, — теперь уже шепчет и Каан, с такой гордостью, будто выучил самый важный урок в своей жизни. Улыбаюсь, все еще с закрытыми глазами, подслушивая их разговор. — Ты крепко заснула, — мое бодрствование не остается незамеченным, больше не шепотом, и больше не мягко, но все еще улавливается отголосок ласки, — Мы почти приехали, — и от ласки больше ни следа. Больше никакого розового облака. Воздух снова можно резать ножом. Снова спрашиваю себя, его это страх или мой. Еще темно, и я отчетливо вижу совсем близко огни Стамбула.