Кизиловый щербет

"— Эта моя рука осталась не только без ногтей, но и без пальцев, — сказал он, показывая мне свою изувеченную руку. — Жалкий обрубок…омерзительное зрелище… ты согласна, Джейн? — Смотреть на нее грустно. Как и на ваши глаза, и на след ожога на вашем лбу. Но куда грознее опасность полюбить вас за них еще сильнее и совсем избаловать."

"Джейн Эйр", Шарлотта Бронте

Меня не покидает ощущение, что все это уже было. Спустя столько лет, бродячий цирк снова вернулся в город. Смотрю на это место и холод пробирает до костей. Снова установили декорации, снова надели костюмы, снова готовы принимать зрителей. Успеваю заметить, что господина Агяха нигде не видно, но не удивляюсь. За эти годы его отношения с Дженком пришли в норму, но так и не стали теплыми настолько, чтобы отец приветствовал сына с распростертыми объятиями, хоть господин Агях и относился хорошо к внуку. Эти мыли отходят на второй план, когда вижу в дверном проеме едва заметную фигуру. Хочу кричать этой женщине, что она не победила. Хочу, чтобы она знала и понимала, что мы стоим тут не ради нее, что я стою тут не ради нее, а самое главное, что Дженк стоит тут не ради нее. Однако, даже если я действительно намеревалась бы ей что-то в таком роде сказать, слова застряли бы у меня в горле. Она совсем не похожа на человека, который считает себя победителем. Рыжие волосы заметно потускнели. О прошедших годах говорили морщинки вокруг глаз. Она смотрела с опаской, издалека, будто боясь, что ей привиделось и в следующую секунду нас тут не окажется. Тишина вокруг прерывается только звуком ветра и редких, сухих, почти черных листьев, которые пролетают над каменистыми дорожками сада. Больше призрак чем женщина. Она больше не кажется той непобедимой Шениз Карачай которую я помню. Будь это не она, я бы подумала, что женщина не может набраться смелости подойти. Моя мать боится тебя. Я бы сказала пускай боится. Я бы посмеялась ей в лицо и бросилась бы как камикадзе на нее с голыми руками. Я не боюсь за себя. Маленькая ладошка сжимает мои пальцы, и я перевожу взгляд на Каана. Другой ладошкой он держится за руку отца. Я совсем не боюсь за себя. — Ты совсем с ума сошел, скажу я! Вот что скажу! — в нос ударил запах зеленого чая с мелиссой, который заполнил всю кухню. Он больше не успокаивал, а о былом уюте можно было забыть. Теперь он кажется почти тошнотворным, и я хочу вылить в раковину дурацкий чай, который напоминал о том, что несколько минут назад на этой кухне царил полный покой и гармония. Каан уже полтора часа спал. Дженк должен был вернуться с работы, и я должна была рассказать, как воспитательница нажаловалась на его сына из-за того, что тот полез в драку сегодня утром. Я должна была ворчать из-за того, что он вообще научил сына драться, а он должен был рассмеяться и сказать: «Джемре, он мальчик. Мальчики дерутся, ты берешь все слишком близко к сердцу». Я бы злилась, ругалась, и ворчала, и осталась бы в конце концов тем самым злым полицейским. Мы бы выглядели почти нормальными. Почти как настоящая пара. Почти. Это должен был быть хороший вечер. — Мы ее семья, ты ведь понимаешь? — прищуриваю глаза и открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу уловить ход своих собственных мыслей и снова закрываю. Прямо как рыба, выброшенная на берег. Так себя и ощущаю. Совсем не в своей стихии. Он просто выбрасывает меня на берег, зная, что я задохнусь. Чувствую пятками холодный пол. Поджимаю пальцы на ногах и сильнее кутаюсь в домашний кардиган. Он не может говорить мне это серьезно. До последнего надеюсь, что это просто усталость. Сейчас уже привычным движением снимет пиджак, оставит его на спинке стула, сядет за стол и… Скажет мне то, чего я жду, что он не серьезно, что пошутил, что разыграл, что…что угодно, лишь бы не то, что уже сказал. Он молчит. Бросает взгляд на чашку чая, который заварился не так давно и еще не успел остыть. Думаю, так и останется не выпитым. Все же снимает пиджак, небрежно бросает его на темно коричневый диванчик в углу и садится. Протирает глаза и шумно вздыхает, пряча лицо в ладонях. Набирается сил, чтобы отражать удары. Я тоже молчу, но скорее от неверия, чем от того, что, нечего сказать. Когда наконец смотрит мне в лицо, чувствую себя почти виноватой от вида его красных уставших глаз. — Ты ее семья, Дженк. Это ты ее семья. Я ей совсем никто. Я даже ей враг, всегда была, а сейчас особенно. А Каан… — он не дает договорить, встает и подходит вплотную, заставляя выдохнуть. Несмотря на усталость, смотрит спокойно, прямо в глаза и я понимаю, что он принял решение и просто ждет от меня поддержки. Это была тяжелая для него неделя. Это была тяжелая неделя, но он решил сделать ее еще тяжелее. — Каан мой сын, — мягко гладит щеки, привычный его жест, когда я нервничаю. Ничего не значит, но этот жест стал настолько его за эти пять лет, что почти больше не вызывает недоумения, — А ты моя жена, — голос тихий и успокаивающий, чувствую, как поправляет локон, едва касаясь кожи виска. Хочу закрыть глаза и прижаться лицом к этой ладони, но он все еще смотрит мне в глаза, и я просто молчу и не двигаюсь, — Нравится тебе это или нет, но теперь и ты часть ее семьи. Моя мать прекрасно понимает, что, если хоть волосок упадет с головы моей жены, она не увидит ни меня, ни Каана больше никогда. — Ненастоящей жены, — только открыв рот я уже жалею о сказанном, но не могу уже вернуть слова. Его руки замирают где-то у меня за ухом, и он улыбается так тепло, что я хочу ударить себя за неспособность сначала думать и только потом говорить. Улыбка сменяется на уже привычную ухмылку, и он отстраняется. Я потеряла его. — У нас в спальне нет скрытой камеры, Джемре, — голос такой же спокойный, но он тихо смеется, — В остальном, мы неплохо справляемся, — все еще смеется, театрально раскинув руки в сторону, — Самая красивая пара года! Помнишь? Где-то здесь… — он что-то ищет глазами, и я не могу понять, что, пока не вижу, как он тянется ко вчерашнему журналу на столике с цветами, о котором я напрочь забыла, — Ах вот, смотри, «Дженк Карачай вместе с супругой сходили на благотворительный спектакль. Все средства от продаж билетов будут направлены в благотворительный фонд семьи — Karaçay Foundation. Выбирая наряд для визита, госпожа Джемре отдала предпочтение черному платью из твида и блес…», — он резко замолкает, закрыв глаза и поджав губы, — Моя мать видит такие статьи минимум раз в неделю, жёнушка, — журнал приземляется на стол с грохотом, заставляя меня вздрогнуть. Чай в чашке расплескался. Несколько капель на столе поблескивают в тусклом свете. Гнев проходит быстрее, чем я ожидала и когда он говорит снова, его голос спокойный и уверенный. — Она знает кто ты, Джемре. В документах Каана в разделе мать и отец записаны Дженк и Джемре Карачай потому что она нам с этим помогла, несмотря на то, что мы увезли того, кого она считала своим. Мы избежали всех сплетен в прессе о чудесно появившемся ребенке только потому что она вмешалась, — он опускает голову будто сдаваясь и когда поднимает ее снова, вина в его глазах заставляет меня отвести взгляд, — Это моя вина, что мы оказались в этом положении, я это знаю… а она знает, что одного твоего слова достаточно, чтобы она больше никогда его не увидела. Она знает, что одного твоего слова достаточно, чтобы она больше никогда не увидела меня… Моя мать боится тебя, — его голос смягчился, — Она вела себя хорошо все эти годы только потому что я обещал, что она еще увидит его. Я понимаю, что он прав. Шениз ведет себя спокойно и практически танцует под нашу дудочку только потому что она знает где мы находимся, и это на расстоянии нескольких часов езды. Молчание затянулось. Я сажусь рядом с ним на диванчик. Это ведь его мать. Он знает, как я к ней отношусь и никогда ничего мне не говорил по этому поводу. Я ненавижу ее всей душой, но она его мать, и он любит ее. Даже ненавидя, любит. Временами мне кажется, что он ненавидит себя за эту любовь к матери даже сильнее чем я ее ненавижу. Иногда я чувствую, как он молча вымаливает прощения каждым своим действием за эту любовь и тогда я готова сделать все, что угодно, лишь бы он перестал. Лишь бы она перестала его мучать. Тогда я начинаю ненавидеть ее сильней, а он, понимая это, чувствует себя еще более виноватым и так по кругу. Как только кажется, что ее тень больше не нависает над нами, снова что-то случается, и все начинается по новой. Кажется, это никогда не закончится, и эта женщина будет преследовать его в кошмарах и наяву день и ночь, до конца жизни. — Ты ее сын, — протягиваю руку и наконец касаюсь его затылка, — Ты ее сын, а она тебя никогда не жалела, — говорю шепотом, а он поднимает на меня взгляда, потом медленно опускает голову мне на колени и расслабляется. Чувствую, как его голова тяжелеет, и он выдыхает, — Если она разрушила жизнь родного сына… Что она сделает со внуком, которого не видела почти всю его жизнь? — его волосы жесткие. Он лежит с закрытыми глазами и кажется не слышит меня. Заснул. Уже не жду ответа. Сижу так несколько минут. Надо бы его разбудить, чтобы лег в постель и отдохнул нормально, но мне совсем не хочется двигаться. — У меня такого никогда не было, — его голос совсем не сонный, хоть и немного хриплый, — Я был совсем один, вот в чем разница. У меня не было того, что есть у Каана и о чем я мечтал больше всего на свете, — чувствую, как он, прерывая редкие поглаживания, берет мои пальцы в свои руки и касается их губами, — У меня не было такой мамы как у моего сына. Да, я определенно выросла. Я уже точно больше не брошусь на дикого зверя, не имея при себе оружия. Я выросла, а это не всегда означает стать смелее. Иногда это означает стать трусливее, если эта трусость во благо твоей семьи. Иногда необходимо набраться смелости стать трусом. Возможно это самое полезное мое умение рядом с Шениз. Не быть героем. Наблюдая за тем как она садится на корточки перед Кааном, понимаю, пока смутно, но дальше все отчетливее, что возможно не брошусь на нее даже имея при себе оружие. Если она не бросится на меня первой. Каан смущенно пожимает ее руку, и я уже вижу перед собой наброски мирного договора, который был подписан еще шесть лет назад, но вступит в силу, видимо, только сейчас.