Sexxx драббл

Мне здесь не нравится. Это место еще больше напоминает бордель. Даже больше, чем холл, где нас выставили на продажу. Чего только стоит стена, увешанная приспособлениями для пыток. И только и осталось, что задержать дыхание и смотреть в пол глаза, когда Давид Маркович идет туда и долго выбирает. Страх стекает по спине, тело наливается тяжестью, уже готовое терпеть боль. Когда мужская рука уже потянулась к черному, лакированному стеку и даже его погладила я застыла от страха, но она тут же сменила направление и взяла подвешенную на крючке миску. Я прикрыла глаза. О, нет. Лучше уж боль, чем это унижение. Лакать как собака в ногах у хозяина. Почему же мне казалось, что он не такой. Почему в больнице Давид Маркович выглядел почти нормальным. Без этого взбешенного лица и глаз, разве что не мечущих молнии. — Ползи сюда, — шипит он, наливая в миску воды и я замираю. Не могу двинуться с места. Надо идти, надо выполнять свою роль. Всего месяц, всего какой-то чертов месяц. — Ползи я сказал, сюда! Делать нечего и я, собирая всю силу воли, ставлю руки на мягкий ворс ковра и передвигаю ими в сторону хозяина, стараясь как учили, сильнее прогнуться в спине. Теперь именно так я должна его называть. Хозяин. Потому что он купил меня и будет обращаться, как с тряпкой у своих ног. Почти у самых ног, но взгляд поднять не успеваю. Шею вдруг сдавливает ошейник, почти перекрывая воздух и мешая вскрикнуть и я оказываюсь лицом к лицу со зверем. С затаившимся, притихшим зверем, готовым укусить в любой момент. — Отвечай! — уже рявкает он и я понимаю, что пропустила фразу. Как в театре на сцене прослушала. — Я буду такой какой вы пожелаете меня видеть, — заученная реплика, которую меня заставила выучить Таня ничего не значит. Лишь уносит меня в позорные дали выше. Зато мне объяснили, что это выручалочка в любой ситуации. Он буравит меня взглядом еще некоторое время, поджимая губы и раздувая ноздри, как бык перед убийством тореадора, словно ожидая, что я рассмеюсь и заявлю, что пошутила. Но молчание затягивает, а вязкая тишина сдавливает грудь тисками. Сколько же можно?! Потом Давид Маркович резко наклоняет мою голову вниз, прямо к миске. — Лакай, лакай как собака. Я не могу, не могу. Качаю головой, но он насильно пихает мое лицо в воду, практически топит. Я чихаю от воды попавшей в нос и он снова заставляет смотреть на себя: на влажные на висках волосы, на длинные ресницы, на четкую линию подбородка и чуть сгорбленный нос. Наверное, будь я чуть нежнее, шея бы уже сломалась, от постоянного, как на веревочке, болтания. — Рабыня должна повиноваться и выполнять любую прихоть хозяина, разве тебя не учили? Разве ты не опытная шлюха? «Я не шлюха» — хочется мне крикнуть, но я лишь киваю, не смея отвести взгляд от синевы его глаз. Такого чистого насыщенного цвета как небо, уходящее в сумерки, как масляная краска, как шелковая ткань. И я тону там все сильнее, чувствуя, как меня затягивает этот омут. Выхода из ловушки собственных чувств нет. Не понимаю. Он унижает, он заставляет меня лакать воду из миски и это только начало извращений, а я уже погибаю и трепещу от силы рук, что сжимают мое плечо. Я сошла с ума? — Почему ты так смотришь? — рычит он и подтягивает меня ближе, хватает рукой затылок и шепчет в губы. —Почему ты так смотришь, сука? «Как?» спросить уже не успеваю, его рот как локомотив обрушивается на меня, требуя подчиниться своей власти, открыться, впустить язык, принять и полюбить жестокость с которой он ласкает шелковую влажную глубину. Прерывает поцелуй резко, словно боится болезнью заразится и откидывается на спинку кресла, тяжело дыша и кивая на свой пах. В эту секунду я очень жалею, что не обладаю способностью заглядывать в голову человеку или становится невидимкой. Зато я хорошо умею делать то, что он от меня сейчас хочет. Ждет, пока давит взглядом. Практика была единожды, но Алексей очень старался научить меня поскорее, чтобы насладиться поистине глубоким минетом. — Доставай, — требует Давид Маркович, пока его рука медленно массажирует мой затылок, ноги уже немеют от страха при одной мысли, как он будет толкать меня вниз на свой, судя по выпуклости не маленький член. Помня о своем долге, дрожащей рукой расстёгиваю ремень. Вожусь не долго, но чувствуя как часто он дышит от нетерпения. Пуговица, ширинка, дорогие боксеры. Он сам стягивает все вниз, оставляя перед моим взором поистине внушительный половой орган. Эрегированным, я помню только один член, бледный в обрамлении темного пучка волос, а здесь… Невольно стискиваю бедра. Здесь есть на что посмотреть. Вздыбленный четко вверх. С крупной темно-розовой головкой и выпирающими венами, а главное не один волосок не мешает любоваться этой красотой. Он молчит и я сама не могу сказать ни слова, слишком завороженная этими линиями. Не могу двинуть головой, чтобы взять в рот. Никогда не думала, что член может быть произведением искусства. Что он может вызывать эстетическое наслаждение, желание попробовать его вкус. Вкусить каплю влаги выступившую на головке. Невольно поднимаю взгляд вверх, облизываю губы и вижу, как его почти трясет. Как он вцепился в подлокотники до побелевших костяшек пальцев и вглядывается в мое лицо, как безумный. Кажется безумие передается вместе со слюной вместе с поцелуем, потому что я чувствуя как рот ей заполняется. Сглатываю. — В рот, Майя! Просто возьми мой хер в рот, — рокочет он, но при это не толкает бедра, не подначивает. Только требует и ждет, продолжая массировать голову, словно умоляя меня выполнить его приказ. Мое имя из его уст, как чертова музыка, толкается в мозг распространяя волнение, скопившееся внутри живота. Смотрю снова на головку, беру ствол одной рукой. Вниз, вверх. И не зная зачем, прижимаюсь к ней щекой, словно приластившийся котенок. — Блять, — выгибается хозяин и я внутренне улыбаюсь. У него может быть власть надо мной, но и у меня есть власть над ним. Хотя бы в это мгновение, но он слаб перед моими губами обхватывающими кольцом член, перед моим языком, которым ласкаю его по всей длине, перед моими пальчиками, мягко трогающими его мошонку.