Вчерашний апокалипсис

      Ещё никто не прилагал усилий для того, чтобы составить автобиографический эпос за считанные часы. Штадту несказанно повезло в силу того, что, по хронологии жизнеописания, всё его существование вмещалась в какие-то двадцать с лишним лет. Больше места в так называемых мемуарах заняло описание ключевых изобретений, а самое главное — на четверть книги отошло описание работы принципов перехода между временными ветвями и попытки описать образы — как он выписал — «мажпространствия»; того самого коридора, где были отображены в виде дверей возможные ходы в возможные временные отрезки его жизни. Также Эрик не забыл описать химические формулы тех самых веществ, при помощи которых у него получилось совершить перемещение из своей временной линии в ту, в которой он находился в данный момент. При этом он упустил часть с описанием полной цепочки биохимических процессов, не имея в наличии опытных данных, что затрудняло аргументацию и доподлинное подтверждение однократно проведённого опыта. Он, безусловно, не мог описать полноценную картину произошедшего, но в подобной сверх критичной обстановке у Штадта не оставалось иных вариантов для разрешения проблемы.       На всё не хватало времени, мысли разбегались в стороны, а глаза за ними даже не успевали. Конечно, без дополнительного технического оснащения учёному не удалось бы это сделать. Поспособствовали этому специальные манипуляторы, которые помогают отображать мысли в печатном тексте на экране голомонитора, что так любезно предоставила Ильза. Вдобавок к этому, в силу своего физической изнеможенности, Штадт был накачан специальным веществом, в состав которого входили элементы, по свойству сходные с кофеином. Они не давали ему устать и позволяли на длительное время удерживать прежний ритм работы. Этими препараты тоже находились в так называемой аптечке машины времени.       Конечно у доктора неоднократно мелькала мысль о том, что всё это было подготовлено специально для его появления, но в нужное время он отбрасывал их и продолжал работу. Закончил он её к пяти часам утра.       — Я закончил, — первым нарушил тишину Штадт, сидящий напротив голомонитора, и принялся снимать с себя манипуляторы.       — Как? Ты всё? — очнулась Ильза, прежде лежащая за столом рядом с доктором.       — Это было не всё, но основные вехи я выписал; детализировал перемещения между мирами. Остальные мои наработки лежат в документации проектов, которые хранятся в центральном архиве рейха, — с этими словами химик подошел к своему принтеру и запустил механизм для распечатки бумаги. Мемуары были готовы, но теперь их надо было каким-то образом переместить в кабинет в рейхсканцелярии. Без этого вся работа была бы насмарку.

***

      В то время, как Штадт оканчивал свою работу над мемуарами, Зорге, сидя у себя в доме, собирался на работу и снова высиживал у «Книги перемен». Добившись очередной неоднозначной цитаты, сулящей ему целый спектр вариантов выхода из сложившейся обстановки в деле, полном загадок, Конрад принялся одеваться и есть на скорую руку.       Добравшись около пяти утра в свой офис, он позвонил сначала домой к Элмо Готштейну, а потом и на работу. В начале никто не отвечал на телефонные звонки, но позже, через полчаса, подняла трубку дежурная медсестра — ассистент Готштейна — и сообщила сыщику, что Элмо Готштейна нет, потому что его вернули обратно в командировку на Восточный фронт. Эта мысль разочаровала Зорге, но он не стал долго печалиться, поскольку вспомнил о работе директивы Кайзера от 2019 года «Про использование иностранных учёных и научных сотрудников на благо Великого рейха». Он достал папку с директивами, перечитал и понял, что может использовать военнопленных. Тут же Конрад рванул снова звонить по внутренней линии, чтобы узнать, нет ли в военном ведомстве уже проверенных военнопленных с учёной степенью по физике или химии. На его вопрос дежурный связист отдела по вопросам военнопленных вермахта сказал, что один такой сидит у них уже третий год в тюрьме. Зорге поблагодарил связиста и попросил подготовить пленного к выходу для задействования к проведению специальных следственных действий. Сам же в это время сел за старенький компьютер производства «ДойчАйти» (на самое деле переделанные на немецкий манер модели «Самсунг» и «Эппл») времён объединения Рейха и стал печатать запрос о задействовании ученого пленного.       Примерно около восьми утра Зорге стоял на пороге приёмной заместителя начальника тюрьмы для содержания военнопленных, который был вызван по особому распоряжению самого Конрада через Горна.       Наконец-то через полчаса заместитель начальника тюрьмы прибыл. При нём был приведён и передан лично Зорге военнопленный — доктор физических наук с русским именем Иван Павлов. Разведчик снял с него наручники и вместе с ним сел в автомобиль. После этого они отправились в сторону Центрального пражского палаца.       — Я не представился. Меня зовут Конрад Зорге, я разведчик из тайной полиции.       — Я понял, кто Вы такой как только увидел Вашу форму.       — Превосходно. Это ускорит наше с Вами знакомство. У Вас хороший немецкий. Долго учились?       — Это крохи, которые мне удалось узнать от своих сокамерников, таких же деятелей культуры и науки. Только европейских стран. Не только России. Я было думал, что вы так ненавидите одних русских.       — Но зачем Вы к нам же так относитесь? Мы же Вам ничего не сделали. Даже наоборот: пытаемся сделать ваше глухое царство более цивилизованным народом.       — Моё, как Вы выразились «глухое царство», господин Зорге, полвека назад было во главе мирового технического прогресса. Я горжусь тем, что родился в Советском Союзе и учился на физико-математическом факультете Московского государственного университета и окончил его с отличием…       — А потом вы устроились сначала на кафедре в родном МГУ, затем Вас перевели на работу в министерство науки, где в отделе фундаментальных наук Вы принимали активное участие при разработке ускорителя частиц, который был установлен в Курской области. А ещё дальше вас перевели на руководящую должность при разработке ядерной энергетики пятого поколения, но не смогли реализовать планы, потому что началась война…       — Да. Началась война, будь она неладна. Пришли такие оккупанты, как вы, и до конца угробили мою страну.       — Ну, я бы не стал сгущать краски.       — Вы бы не стали, но во время бомбёжек была убита моя дочь, семилетняя Маша! И я вам этого никак не прощу! Ни вам, ни вашему проклятому фашистскому режиму!       — Мы не фашисты! — возгласил Зорге, — Мы пришли с цивилищаторской целью и мы служим нашему великому кайзеру во главе дома Гогенцоллернов, которые веками хранили традиции нашей империи. Возвращение национал-социалистов во главе с этим выскочкой ефрейтором Гитлером наш народ просто не вынес бы!       — Нет, уважаемый Зорге. Ваш режим фашистский, и служите вы фашистам, а мой дед воевал с фашистами и я тоже буду с вами воевать.       Конрад резко затормозил возле кафе, мимо которого проезжал их автомобиль, и они зашли в него вместе. Затем сели за столик. К ним, с лакейской услужливостью и юнкерской выправкой, подошёл официант, который тут же принял заказ и помчался его исполнять.       — Я не голоден.       — Зато я голоден, уважаемый Павлов.       — Как хотите… — пробурчал сквозь потрёпанные усы лысый физик.       Из-за тусклого света в тюремных коридорах и плохого освещения в салоне машины доктора было сложно разглядеть. Теперь же, в хорошо освященном помещении, его внешний облик заиграл новыми красками. Это был лысый, низкорослый, худощавый старик лет шестидесяти с сутулой осанкой. На носу он носил ужасно несуразные, карикатурные очки в квадратной оправе, не имел фаланги среднего пальца на левой руке и постоянно моргал правым глазом. Одет был в коричневое пальто без прикрас, которое на полтора размера было ему больше, и такие же серые штаны — стандартную гражданскую одежду для военнопленных.       Через пять минут стол был ловко накрыт и Зорге с аппетитом поглощал яичницу с беконом, в прикуску с каким-то мясным салатом, практически не поглядывая на своего заключенного.       — Угощайтесь и ешьте, что хотите, герр Павлов. Следующего раза у нас с Вами просто может не быть. До тех пор пока мы не вернём Вас в тюрьму.       — Не буду я ничего есть.       — Тогда возьмите кофе. Мы знаем, что Вы любите хороший молотый кофе с молоком.       Павлов ничего не сказал, лишь угрюмо поглядел на маленькую чашку хорошего, венского кофе, у которого было блюдце с десертом в виде пирожных эклеров, пожал плечами и принялся с таким же энтузиазмом пить кофе с пирожными.       — Честно признаться, доктор Павлов, лично я тоже не в восторге, что нам с нашими русскими братьями приходится воевать в этой никчёмной бойне. У меня ведь отец тоже когда-то служил в армии ГДР и даже ездил в командировку в Минск. Это всё решают проклятые политики, а мы просто болванчики в их незамысловатой игре.       — Игре ценою в миллионы жизней? — укоризненно поглядел на собеседника доктор.       — Мы такие же, как и Вы, уважаемый доктор — заложники обстоятельств, и от нас, обычных служивых, мало, что зависит.       — Если Вам так всё осточертело, уважаемый товарищ Зорге, то почему бы Вам и Вашим руководителям не начать переговоры с правительством моей родины?       — Боюсь, что они такие же заложники этой игры и они так же, как и я, с этим ничего не в силах поделать… Единственное, что мы сможем сделать — это бороться с врагом на своих личных рубежах.       — Прекрасно, шеф.       — Называйте меня просто Конрад или как вам удобно, герр Павлов.       — Я буду называть Вас Зорге. Так вот, товарищ Зорге, — допил кофе ученый и перешел на свою тарелку с яичницей, лежащую рядом на столе. — Лично я был бы даже очень рад, если бы интересы Вашего народа и моего совпадали. О том, как Вы рассказываете, что мы должны бороться со злом «каждый на своём фронте». Мне это тоже нравится, не скрою. Но будет лучше, если я буду этим заниматься у себя на родине в мирное время, а не проводить остаток жизни в казематах.       — Понимаете, в чём дело, господин Павлов… Мы были бы рады отправить Вас домой, но боюсь, что Вас Ваши же сограждане примут за иностранного шпиона. Вдобавок ко всему, у вас просто не будет возможности работать там, даже по той простой причине, что за три года до начала войны тот самый ускоритель, который был построен на нужды отечественной науки, был позорно продан какому-то еврейскому магнату со сложной фамилией и который тут же его распродал по частям за границу. И Вы это знаете. И Вы знаете, дорогой профессор, что у Вас уже как почти пятьдесят лет нет родины и возвращаться Вам, по большому счёту, некуда.       — Хорошо, — Павлов закончил завтрак и отложил столовые приборы на тарелку. — Какое дело Вашему ведомству до меня? Мне почти шестьдесят пять, я не гожусь для роли шпиона.       — Вам это не понадобится. Мне нужны будут Ваши технические навыки для расследования запутанного дела.       — Что же буду с этого иметь я?       — Хорошую постель, отдельную камеру, допуск к последним техническим новинкам, прогулку на свежем воздухе в любое время дня и ночи, какие угодно книги. В бумажном виде, конечно, и на родном языке. Наши коллеги с военного ведомства недавно перетянули полностью всю Киевскую библиотеку имени Вернадского, а через неделю будет парламентская. Не хотите посмотреть на эти книги?       — Что я должен буду делать?       — Как всегда: помочь спасти наш грешный мир во имя науки, прогресса и европейской цивилизации. Это я Вам сто процентов смогу пообещать.       Беседчики ещё некоторое время посидели в кафе, затем заказали по ещё одной чашке кофе и потом выдвинулись во всё ещё оцепленный Центральный пражский палац.