Вчерашний апокалипсис

      Вся неделя в рейхе прошла под знаменем великой победы под Волгоградом. Не успели прогреметь последние пушки гарнизона Хартланда, как кайзер издал указ о переименовании Волгограда в Кайзергоф. Этим названием он хотел увековечить событие взятия города ко дню своих именин. Конечно, среди всех лестных возгласов была так называемая партия традиционалистов; генералов, которые были не только против переименований городов супостата, но и даже всеми руками за скорейшее подписание перемирия вместе с ними. Но, их голоса как всегда заглушались приближенными к трону кайзера, не позволявшими через чур активничать на международной арене. К слову, не все из окружения самого кайзера были способны понять этот очевидный факт. Если на фронте всё хорошо и идут победные марши, то и война вскоре окончится победой Четвёртого рейха. Надо лишь потерпеть и побольше вложить в военные расходы, а самое главное — ни копейки на образование и науку. Для так называемой «партии войны» выскочка Шваффе со своим новатором Штадтом и их ведомством были костью в горле. Впрочем, вернёмся к Зорге.       Разведчик не появлялся на работу больше недели и дела шли не так гладко. Вурхард всю неделю не выходил на связь. Кроме него у Конрада было ещё несколько источников информации из Пражского управления тайной полиции: они сообщали, что Вурхард не показывался на работе всю рабочую неделю, а попытки с ним связаться ничем не заканчивались. Подумали, что ушел, что называется, в загул. Так часто бывало у всех служивых в рейхе. Психологически многие были неспособны удержаться месяц в здравом рассудке и поэтому периодически, с разрешения руководства или без такового уходили, в загул и потом возвращались к концу недели с объяснительной в папке. Но от Вурхада не было даже этого.       В середине недели он посетил дом своего друга, судебного эксперта Готштейна. Тот был чрезмерно доволен собой и напыщен, источал оптимизм и легкомыслие. Друзья обсуждали последние новости рейха и что он будет намерен делать дальше после того, как его покровителя повысят. Конраду не хотелось сильно любопытствовать касаемо украшения, которое его другу подарил племянник кайзера. Будучи в гостях, Зорге принёс бутылку хорошего французского вина, которую берёг для какого-то подобного повода.       Так они проводили весь день: то играли в карты, то дурачились и спорили друг с другом по всяким пустякам, не подымая тем, которые касались работы. За бутылкой слабенького шато Элмо достал из запасов свежий коньяк и общение друзей обрело более изощрённый окрас. Обсуждали знакомых женщин и их недостатки, зная, что пользуются любовью одних и тех же дам. И тут, на одиннадцатом часу нетрезвому Готштейну пришло в голову завести разговор на более серьёзную тему, которой Зорге от него не ожидал.       — Слыхал, что тебя отстранили от дела с террористами, дружище? — полюбопытствовал Элмо, зажигая спичку о каблук лакированой туфли на ноге, после чего поднеся огонёк к сигаре.       — Ты и об этом знаешь?       — Да. Я много о чём знаю. Ты же знаешь меня: я должен знать всё.       — Наверное, даже знаешь почему? — задал встречный вопрос Конрад.       — Конечно. Горн давно хотел тебя убрать — вот и убрал. Слышал, что ты упустил суицид подопечного, пленного-физика. Он хоть сказал тебе, что узнал?       — Тайна следствия…       Доктор сделал длинную затяжку, затем принялся выдувать кольца дыма.       — Дело твоё, Зорге. Если решат заняться мной из-за твоей принципиальности, то ты не оставишь мне другого выбора.       — Подожди… Ты меня решил меня шантажировать?       — Нет. Это лишь мера предосторожности. Мне, как твоему лучшему другу, не хотелось бы, чтобы где-то в пруду предместья Праги нашли твоё бездыханное тело.       — Что я могу сказать о том, что прочел профессор Павлов? — с досадой вздохнул Зорге и сделал глоток коньяка. — Он действительно был компетентным физиком. Хоть мы слишком поздно обнаружили его в наших казематах, как это обычно и случается… В лаборатории Штадта мы нашли его дневник… Точнее мемуары, поскольку мне нужно было срочно брать след, и мне нужна была помощь человека, обладающего знаниями физики и химии: без этого я никак не мог бы продвинуться дальше…       — И ты завербовал этого русского? — перебил Элмо.       — Да. Тебя отправили обратно на фронт, а меня третировал Горн. Ты же знаешь его: он людей перед собой никогда не видит. Его окружают роботы, послушные и покорные. Далее, я дал ему копии и…       — И что он в них увидел?       — Какую-то небылицу. Сказал, что Эрик Штадт — это не совсем тот Эрик Штадт, которого мы знаем. Он будто бы из иного измерения пришел. И при этом, в доказательство своих слов, оставил после себя химическую формулу того вещества, которое помогло ему переместиться в нашу, как он выразился, «временную ветвь».       — Удивительно… Бред какой-то.       — Я тоже так подумал. Павлов сказал, что в ней правда есть что-то такое, но не смог до конца расшифровать значение некоторых терминов, потому что плохо знал немецкий. Я пообещал ему, что всё подготовлю и на следующий день мы продолжим.       — Но на следующий день физик уже отправился к Одину… или во что там верят русские.       — Да. Я нашел его в камере повешенным на телевизионном проводе. Ужасный исход многострадальца…       — Изобретатель погиб от рук изобретения, — равнодушно выдохнул клуб дыма Готштейн. — А что же с дневником?       — Он пропал.       — Как? А копии?       — Копии тоже. Дневник не вернулся с экспертизы, а копии я не нашел в камере Павлова.       — Да-м… Похоже кому-то очень невыгодно было искать Штадта и террористов.       — Я пришел к тому же умозаключению.       — Хотелось бы мне поглядеть на эту пресловутую «формулу Штадта».       — Посмотришь. У меня остался отрывок страницы с формулой.       — Вот это уже интересно! — воскликнул радостно Элмо и подлил в оба стакана конька. — Покажешь?       — Да. Только сначала расскажи мне о результатах экспертизы по той красной жиже, что я принёс до твоего отъезда.       — Спасибо, что напомнил: я чуть не забыл. Просто я не знаю, как охарактеризовать тебе то, что обнаружили наши исследователи…       — Что там? Кровь свиньи? — улыбнулся Конрад.       — Нет. Там было такое, на что никто бы не подумал. Даже я не сразу понял с чем мы имеем дело. Там была действительно кровь, но такой конфигурации молекул крови мы никогда не видели. Что-то невозможное… Из ряда вон выходящее. Структуры молекул правозакрученные. Чтобы ты понимал, скажу, что у обычных людей все молекулы в организме левозакрученные. Это ещё не всё: нет соединений с кислородом. От слова совсем. Зато есть соединения с озоном.       — Это те газы, которые высоко в атмосфере и ограждают нас от радиации?       — Да. И наконец-то самая главная странность: огромное количество нанитов.       — А это что?       — А это друг мой, порождение нано-технологий. Этим занимались учёные ещё до начала реставрации Великого рейха. Штадт тоже предлагал что-то в этом роде, но ему не дали финансирования, а эти штуки были бы очень даже полезны в производстве и медицине. Но, сам знаешь: отнимать хлеб у фармакологических компаний — это то ещё удовольствие. Мало нам войны с Хартлендом, так устроим ещё одну гражданскую войну.       — Я думал, что все фармкомпании правительство национализировало…       — Все, чьи доходы не превышали миллиона рейхсмарок: буквально весь мелкий и средний бизнес. Остальное сейчас у наших любимых рейхсмонополистов.       — Так что там с анализом?       — Ах, да… Я не рассказал тебе ещё одну не менее удивительную вещь: в ангаре, где были лужи крови, тоже обнаружили такую же самую по структуру кровь. И наконец-то нашли то, чего все ждали найти: обнаружили кровь и генетический материал, принадлежащий самому Эрику Штадту.       — Удивительно! Кто же эти террористы?       — Понятия не имею, но баллистика по тем пулям, которые нашли в стенах зданий: на крыше рейхсканцелярии, в амбаре промзоны и в палаце, показала, что они все одного происхождения. И выстрелы производились из одного и того же оружия.       — Хм… А может герр Штадт взял их с собой из своего измерения? — засмеялся Зорге.       — Знаешь, то что я услышал от теюя сегодня всё больше заставляет меня поверить в возможность перехода между параллельными измерениями. Есть вероятность, что там и живут такие вот создания.       — Зачем каким-то созданиям из параллельной реальности нужно убийство целой семьи члена императорской династии, а затем преследование никому ненужного; загнанного в рабское положение человека?       — Я знаю профессора герр Штадта не по наслышке: он и вправду выдающийся разум 21-го века.       — Скорее, он им был, — поправилл Конрад. — Мы же нашли от него только следы крови — значит, он уже точно не в нашем мире. Наверное его отправили к Одину те, кто отправили к Одину его друга, Дитриха Виндерберга.       — Может и нет, дружище. Он настолько умён, что не дал бы себя так просто убить. Скорее всего, он где-то от них скрывается… Ну, так что там с его формулой? Мне не терпится на неё взглянуть.       Зорге достал свёрток бумаги, развернул его и передал Элмо.       — Теперь и тебя могут повесить на проводе от телевизора.       Готштейн рассмеялся и стал с умным видом разглядывать бумажку.       — Интересна конфигурация. Наверное это вещество будет стоить больших деньжищ.       — Есть что сказать?       — Для того, чтобы я что-то сказал, мне необходимо провести серию химических опытов. Желательно, с подопытными: как-то не очень хочется отправляться к этим чертям в гости.       — Я тебя понял, Элмо. Давай тогда договоримся…       — О чем же мы с тобой можем договориться?       — Ты получаешь формулу; делаешь с этим, что хочешь, но расскажешь, что получил в результате исследования.       — Что тебе нужно взамен?       — Я слышал, что у твоего друга, Отто Клауса, на следующей неделе будет торжество по случаю повышения на новую должность. Так ведь?       — И как ты это узнал?       — У меня тоже есть свойство всё знать, Элмо, — хитро заулыбался Конрад.       — Хочешь быть среди приглашенных?       — Да. Только сделай это так, чтобы об этом не знал никто, кроме тебя, меня и того, кто будет пропускать гостей.       — Ты от кого-то скрываешься?       — Вообще-то, да. Мне лишние приключения ни к чему.       — Договорились. Тогда жди приглашения. Всё будет исполнено в лучшем виде, — Готштейн довольно заулыбался в ответ и вернул записку с формулой товарищу.       В конце недели город узнал о ещё одной плохой вести: обнаружили тела помощника разведчика и тюремного охранника. В субботу утром тело помощника разведчика Вурхарда было опознано родственниками. Об этом сам Штадт узнал по случайности; со слов своей очень любопытной любовницы, которая имела довольно специфичную, но очень важную для любого разведчика черту: собирать разного рода слухи и сплетни. Похороны назначали на понедельник, на городском кладбище.       Рано утром Зорге уже стоял на похоронном торжестве. Украшенный лакированный гроб его бывшего подопечного несли к центру кладбища, где обычно хоронили всех героев города. Вурхард был местным и поэтому к нему пришло попрощаться много таких же местных жителей. Некоторые даже плакали. Родители не могли долго распрощаться с бездыханным телом сына.       Также, на торжестве были все коллеги, кроме проклятого Горна. Конрад тихо, словно призрак меж деревьев, протиснулся сквозь толпу. Он видел, как целуют тело молодого Вольфганга, вспомнил лица тех рядовых, с кем сидел на Восточном фронте в окопах; то, как он и их провожал в штыковую: совсем зелёных рядовых, а потом провожал их в вырытой общей могиле, где не считали потерь, друзей или врагов. Их просто засыпали траншею и закапывая под торжественную «Песнь немцев», салютовали и шли в наступление дальше. И теперь он понимал, что эти жертвы были напрасны… Умер подопечный, за которого Конрад отвечал и стоял горой. Он пустил скупую слезу. Он видел, как близкие друзья и родственники по очереди подходили прощаться с усопшим, но не мог себе позволить подойти к ним. Было тяжело глядеть всем этим людям в глаза, понимая, что ответственность и груз за случившееся лежит полностью на нём.       Прозвучал салют из стрелкового оружия карабинеров в парадном, и Конрад опустил головной убор. Салют закончился, и наступила тишина. Вдруг послышался женский плач — это мать несчастного Вурхарда. Она ждала его каждый день со службы и однажды не дождалась. Её поддерживал муж, отставной седой майор. Он был немногословен и мог позволить себе лишь прижимать супругу к себе, чтобы успокоить.       Зорге развернулся и побрёл к выходу. Этот случай сильно подорвал его морально. Наверное, он так же, как и родители убитого Вольфганга, не спал все выходные дни после того, как узнал… Стеклянные глаза разведчика в трауре вели его в неведомом направлении. Очень сильно хотелось что-нибудь с собой сделать, провалиться сквозь землю. Лучше бы его утопили в канаве люди Горна или расстреляла банда террористов! Но за что Вурхарда? Почему в ту ночь их не убили одновременно? Вдруг у выхода из кладбища кто-то отдёрнул Зорге за рукав черного пальто. Это был Готштейн, одетый в серый костюм и пальто без знаков отличий, который тоже был в трауре. Для него так же, как и для Конрада малый был, как сын и смерть Вольфганга для него стала такой же трагедией, как и для стальных, знающих его. Элмо держал в руке конверт, который незамедлительно протянул Зорге.       — Это пригласительный. Думаю, ты знаешь, что с ним делать.       Зорге кивнул, и они распрощались.