Удержи моё сердце

И то, чем жил и что любил, Я сам безумно отравил. С. Есенин И, смеясь надо мной, презирая меня, Люцифер распахнул мне ворота во тьму, Люцифер подарил мне шестого коня — И Отчаянье было названье ему. Николай Гумилёв.

      С Катей что-то случилось, и Андрей не мог понять, что именно. Ещё вчера утром всё было хорошо, а потом словно произошло нечто страшное, и Катя от него отгородилась. «Я смеялась до слёз…» Вчера он в это поверил. Поверил, хотя она совсем не выглядела радостной. Словно лампочка погасла. Он так это ощутил. Но отмахнулся. Поверил. Или захотел поверить? А сегодня она не пришла. Позвонила Елена Александровна и сказала, что Катя заболела. Вот так просто. Грипп, высокая температура и всё такое прочее. Хотя вчера ещё не было ни одного намёка на болезнь. Или у Кати грипп так начинается? Глупо, наверное, но после звонка Пушкарёвой-старшей ему стало почти физически плохо, как будто бетонной плитой придавило предчувствие чего-то нехорошего… Убеждал сам себя, что всё в порядке. Приболела Катя, с кем не бывает, но… войдя в кабинет и не услышав привычного звука бегающих по клавиатуре пальцев, еле-еле подавил в себе желание выйти и поехать к Пушкарёвым. Попробовал позвонить на Катин сотовый — «абонент недоступен». Пришла Юлиана, за образцами тканей для пресс-релиза. Раньше он бы отправил её к Кате. Договор с «Макротекстилем» тоже пришлось подписывать без Кати. И ещё куча мелких вопросов, которые решала Катя. А он так быстро к этому привык. А теперь без Кати всё валилось из рук. Катя, Катя, Катя…       Вечером всё-таки поехал к Кате, несмотря на то, что Елена Александровна просила его не приезжать, когда он утром об этом обмолвился. Он не мог понять, почему он не может навестить её? Всё так плохо? Состояние ухудшилось? Или она не хочет его видеть? И если не хочет видеть, то почему? Странно, но ему везло этим вечером на дороге: светофоры сияли зелёным, пробок практически не было… Вот заедет сейчас к Кате, убедится, что всё хорошо, и уже тогда отправится к Волочковой. Так же удачно попал в подъезд: вошёл вслед за каким-то парнем. Позвонил в дверь, увидел выражение лица открывшей ему Пушкарёвой-старшей и как-то сразу понял: лимит удачи исчерпан. — Уходите, Андрей Палыч. — Елена Санна, я только хотел узнать, как Катя, — примирительно улыбнулся Андрей. — Как Катя? — зло (или ему так показалось) посмотрела на него Елена Александровна. — Стойте здесь. Я сейчас вернусь. Жданов послушно замер возле двери, пытаясь унять ворох мыслей в голове. Странное поведение Кати, неприятие его её мамой… не совпадение же это? Дверь снова открылась, и в руки ему сунули какой-то листок. А потом дверь захлопнулась. Разворачивая измятую бумагу, Андрей до последнего надеялся, что это не то, о чем он думает. Но — нет, это была именно та гадкая, написанная Малиновским инструкция. Инструкция, которую читала Катя. «Ты плакала, Кать?» Идиот. Спотыкаясь, спустился по ступенькам и вышел из подъезда. Перед внутренним взором стояли заплаканные Катины глаза. «Я смеялась до слёз». Как она ещё нашла в себе силы с ним разговаривать после такого? А вдруг она из-за него заболела? Из-за вот этой вот гадкой бумажонки слегла — ведь так бывает? От этой мысли зашатало. Добрёл до скамейки и сел. Вспомнил разговор с Ромкой… «Если она узнает, она умрёт». По спине пробежал озноб. А вдруг?.. Ведь упала же она в обморок всего лишь из-за плохого предчувствия о тканях. Может, у неё сосуды слабые… или ещё что-нибудь… опасное. А он ничего и не знает о ней. За полгода так и не удосужился узнать. Такая удобная и почти незаметная Катя. Господи, что они наделали? Что ОН наделал? Достал из кармана телефон, набрал номер. Может, ему повезёт, и попадёт на Валерия Сергеевича. Вряд ли Елена Александровна рассказала Пушкарёву об инструкции. Да какая разница, кто ответит. Лишь бы узнать о Кате. Трубку подняла Елена Александровна. — Алло. — Елена Александровна, только не бросайте трубку, — быстро прокричал в трубку Жданов. — Пожалуйста, я вас прошу… скажите, что с Катей. Она… она жива? — он зажмурился в ожидании ответа. В динамике телефона, казалось, навечно поселилась тишина. Только едва слышный шорох говорил о том, что на том конце кто-то есть. — Я знаю, что не имею права… знаю, что вы обо мне думаете… — обречённо проговорил Андрей, — только скажите, как она. Это всё, чего я прошу. — Что я о вас думаю? — зло спросила Пушкарёва. — Нет, вы не можете знать, что я о вас думаю. Вы… вы поступили с моей дочерью гадко и мерзко. Вы… чудовище, вот вы кто. Хотела бы я, чтобы вы мучились так же, как Катя, или во стократ сильнее, да только такие люди, как вы, не умеют чувствовать. И страдать не умеют. Только за деньги держатся. А вместо сердца у вас, Андрей Палыч, вычислительная машина. Но не беспокойтесь, никто вас ни в чём обвинять не будет. С Катей, слава Богу, всё в порядке, хотя вы и ваш дружок чуть не отправили её на тот свет. Не беспокойтесь, — повторила она, — «Зималетто» суды не грозят. Не звоните больше и дорогу сюда забудьте. Прощайте. «…чуть не отправили на тот свет… чуть не отправили…» Андрей встал со скамейки. Сел. В груди что-то сдавило. Опять поднялся. Если бы Кати не стало? Как это представить? Невозможно. Немыслимо. Неправильно. Он чуть не стал убийцей. Чуть не убил Катю. Чуть-чуть не считается? Только для него теперь Катя всё равно что умерла. Елена Александровна ясно дала это понять. И прощения ему не вымолить никогда. Да и достоин ли он прощения? Мама Кати права. Он чудовище. Нет, он ещё хуже. Намного хуже. Катя, Катя… Сжал голову ладонями, закашлялся. «Вот так. Давись теперь слезами, Жданов». Как будто слёзы хоть раз кому-то помогли. Зазвонил телефон. Милко. Он же сегодня собирался ехать к Волочковой. Андрей размахнулся и метнул звонящий мобильный куда-то в снег. Нет его. Ни для кого нет. Катя могла умереть. Из-за него. Вот и всё, что было важно. Он думал, что не мог без Кати работать. А теперь как-то в одну секунду осознал, что и жить без Кати — не сможет. Счастье, что она жива. Счастье… Он отвернулся от скамьи, отвернулся от мрачно смотрящих на него темных окон дома Пушкарёвых и, сгорбившись, прошагал к выходу со двора. И, только поскользнувшись на наледи где-то на обочине, понял, что ушёл пешком. Надо же и машину забрать, наверное. Чтоб даже духа его там не было. Чтоб даже машина его Кате на глаза не попадалась. Вернулся во двор. Показалось, что возле подъезда стоит Катя. Показалось… — Прощай, Кать. И прости. «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен», — вспомнилось ему вдруг. Очень вовремя. Поморщился и завёл мотор. А, может, и он, Андрей, болен? Может, снится ему всё это? Вот проснётся утром, и нет Кати, прочитавшей инструкцию, а есть Катя другая, та, что так уютно помещалась в его объятиях. Та, что смеялась ещё пару дней назад. Как просыпаются от кошмаров? Разогнать машину и — в кювет? Какое чудное решение проблемы. А если не сон? Раз — и нет Андрея Жданова. А с ним вместе нет и его ошибок. Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь.* «Что ж, ты, Сергей Александрович, в голову-то лезешь? Подбадриваешь? Да только не «осыпает» мне мозги алкоголь, ещё не успел хлебнуть. Обошёл я тебя, Серёга, как пить дать, обошёл. Без допинга болен.» Болен, это точно. С мёртвыми поэтами разговаривает. Без всяких там досок уиджи и прочих приспособлений. Осталось только поверить, что он какой-нибудь там Наполеон или Фредди Меркьюри, и всё — здравствуй, жёлтый дом. «Мечтай, Жданов, мечтай. Не болен ты. Всё творил в трезвом уме (ну, почти трезвом) и твердой памяти. Ясно осознавал, что поступаешь мерзко и всё равно продолжал. Виновен ты, а наказана почему-то Катя…» Как хорошо, что она жива. С неба повалил снег, да такой густой, что «дворники» с ним едва справлялись. И Андрей решил ехать домой. Не то, чего доброго, в аварию попадёт. Но для аварий сейчас ещё не время. Он еще не признался отцу в обмане. Да и Совет Директоров имеет право знать, что Андрей Жданов неудачник. Единственная его жизненная удача — Катя — растоптана им самим. Пусть отец сам решает, что делать с непутёвым сыном. Он, Андрей, для себя уже всё решил. Просто всему своё время. Всему своё время.