Удержи моё сердце

Вот опять этот черный На кресло мое садится, Приподняв свой цилиндр И откинув небрежно сюртук. «Слушай, слушай! — Хрипит он, смотря мне в лицо, Сам все ближе И ближе клонится.- Я не видел, чтоб кто-нибудь Из подлецов Так ненужно и глупо Страдал бессонницей.» С. Есенин И в бокале опять янтарь, алкоголь — в крови. Ну, если хочешь, меня ударь, но — живи.*

      Дома посмотрел на часы: всего-то два часа ночи, а он думал, что утро вот-вот настанет. В Лондоне 11 вечера. Отец, скорее всего, еще не спит. По памяти набрал лондонский номер Ждановых, попутно подумав о том, что Катин номер телефона он так и не запомнил. А свой мобильный выбросил. Конечно, можно еще посмотреть в личном деле, но он же обещал не звонить, значит, сдержит обещание. Просто исчезнет из жизни Кати. Навсегда. — Андрей? — удивился столь позднему звонку Павел Олегович. — Что-то случилось? В компании проблемы? — Да, папа. Случилось, — глухо проговорил Андрей. — Но это не телефонный разговор. Ты можешь прилететь? — Постараюсь прилететь завтра или послезавтра, — сухо сказал отец и отключился. Еще вчера такое отношение Андрея огорчило бы. Сегодня оно казалось единственно верным. Наверное, отец всегда видел его чёрное нутро, потому и не доверял. А Андрей раньше считал себя неплохим человеком. Заблуждался. Но сейчас неважно, кто он и насколько мерзок. Для него уже все решено. Он постарается все исправить. Исправить, насколько это возможно. Он достал из бара бутылку виски и отпил из горла. Пофиг на бокалы. Какая разница, как заливать боль. «Что-то ты разнюнился, Жданов, — ехидно царапнул внутренний голос. — Боль у него, видите ли. Муки совести мучают? Да твои жалкие терзания рядом с Катиной болью — ничто. А то — боль он заливает. Будь честен хотя бы с собой. Просто решил надраться. Да так надраться, чтоб ни одной связной мысли в голове не возникло.» «Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен…» А друг и не знает, что натворила его записочка. Хотя… это он, Андрей, виноват, что Ромка написал вот это. Не сумел открыться другу полностью, не смог. Побоялся, что Малиновский испохабит всё сказанное, перевернёт, как перевернул вверх тормашками все его ощущения от первой ночи. Те ощущения, в которых он и сам тогда ещё не разобрался. Не успел разобраться… Побоялся копнуть глубже. А после Катиного откровения о Денисе внутри всё заледенело от страха. Вдруг она узнает, и тогда… Что «тогда», он и сам боялся представить. И вот оно наступило, это страшное «тогда». Перемотать бы время назад, он бы… Выхлестал бутылку, отбросил в сторону. Дурацкий какой-то виски. Ни вкуса, ни крепости. «Кать, ты когда-нибудь сможешь меня простить?» А снег всё сыпал и сыпал. Вышел на балкон, запрокинул голову и зажмурился. «Мело, мело по всей земле, во все пределы…» В ту ночь, конечно, не было такой метели, но всё же, всё же… «Свеча горела на столе, свеча горела». Горела, горела, а он её затушил. Профессиональный тушитель свеч, Андрей Жданов. Бред. Когда ощутил, что замерзает, вернулся в гостиную. Снял промокшие носки и пиджак и, завернувшись в плед, скрючился на диване. «Хотела бы я, чтобы вы мучились так же, как Катя», — сказала Елена Александровна. Узнал бы Валерий Сергеевич, пристрелил бы, наверное. А он бы и сопротивляться не стал. Заслужил. Хотя это неправильно: нельзя, чтобы такой хороший человек, как Катин отец, мог попасть из-за него в тюрьму. Уснуть так и не смог, хотя, впрочем, и не пытался. Успеет ещё выспаться. Когда-нибудь. Приехал в «Зималетто» в начале седьмого. Повезло, что сумел разбудить Потапкина, не то бы маялся от необходимости делать хоть что-нибудь. Иначе он просто сорвётся. И тогда уже не сможет ничего исправить. Нашёл старый отчёт, но с трудом продирался сквозь частокол цифр. Господи, он даже в отчёте не может разобраться. Отбросил папку и глухо засмеялся. Он без Катиной помощи никто. Просто придаток к президентскому креслу. Часов в десять утра, когда он всё-таки разобрался с отчётом и поднял данные отделов за последний месяц, те, что были у Кати в каморке — позвонил отец. Сказал, что часов через шесть они с мамой будут в Москве, назвал номер рейса и попросил встретить. А он бы и так встретил, без просьб. А, к черту. Жданов отбросил папку, которую просматривал до отцовского звонка, и подошёл к окну. Бессмысленно разбираться в этих завалах. Отец во всём разберётся и без него. Андрей даже знал, что услышит от него. Что он всё разрушил, что он позор семьи и так далее… И всё это презрительно-холодным тоном, который он уже слышал не раз. Можно только представить, каким ледяным пренебрежительным взглядом окинул бы его отец, если узнал бы о том, как он поступил с Катей. Самое ужасное в том, что он был готов следовать этой инструкции. Прочёл, посмеялся, урод. А Кате вряд ли было смешно, когда она это читала. Раз! — графин с водой в стену. Два! — пустой стакан туда же. Что бы ещё расколотить, чтобы стало легче? Ткнулся лбом в оконное стекло и замер, усмиряя дыхание. — Андрей, что здесь произошло? — вошедшая в кабинет Юлиана подняла с пола каким-то чудом не разбившийся графин и поставила на столик. А он и забыл, что Виноградова должна прийти. Обо всём забыл. И о том, что сегодня возвращаются Роман с Кирой — тоже. — Юлиана, ты меня извини, но я не готов сегодня обсуждать показ, — повернулся к Юлиане и постарался улыбнуться. Судя по выражению её лица, вышло не очень, но ему было плевать. Лишь бы она ушла. Кажется, он переоценил свои силы. — Нет, ну это ненОрмально! — возмущённо вскричал Милко, грохнув дверью президентского кабинета. — Ты опозорил мЕня, Обидел НастЕньку… Ты не прИшёл на вчерашний пОказ и ты нЕ брал трубку… «Боже, не кабинет, а проходной двор какой-то…» — Милко, дорогой, успокойся, — Виноградова погладила «гения» по руке, пытаясь переключить его внимание на себя. — Нет, я не Успокоюсь, не Успокоюсь! — Мне кажется, или этот кабинет пока ещё принадлежит мне? — тихо спросил Жданов, но мгновенно перешёл на крик, — ТАК КАКОГО ЧЁРТА В НЕГО ВРЫВАЮТСЯ ВСЕ КОМУ НЕ ЛЕНЬ! Милко, на удивление, не нашёл, что ответить, и, подталкиваемый Юлианой, вышел из кабинета. Андрей устало провёл рукой по волосам и, порывшись в ящиках стола, нашёл ключ от кабинета, и закрыл дверь. Больше никто не зайдёт сюда без его ведома. Сел за Катин стол, машинально открыл ящик. Вытащил за уши зайца. Подумалось, что Катя, скорее всего, просто не успела выбросить его «дары». Кукла глядела на него почти Катиными глазами. Поправил задравшийся подол платья и посадил куклу на клавиатуру. — Что делать, Кать? А? «Дурак. Словно кукла тебе ответит». Отмахнулся от внутреннего голоса. — Может, бросить всё к чёрту, как ты думаешь? Сигануть из окна… И все вздохнут свободно. Будет тебе спокойней, Кать, если меня не станет? — кукла молча взирала на него нарисованными глазами. — Молчишь? И правильно. Должен же я хотя бы этот вопрос решить сам, раз во всём остальном от меня никакого толку. Ты, главное, сама живи, Кать, и обо мне не думай. Я этого не стою, хотя ты и сама уже успела это понять. — Жданов, — влетел в каморку сияющий Малиновский, — ты с кем тут разговариваешь? А мышка-норушка твоя где? — Умерла. — Ну и шуточки у тебя. А ты чего забаррикадировался-то? От Киры что ли? Не боись, я сказал ей, что со стороны конференц-зала ты тоже закрыт. — Про эту дверь я и забыл. Спасибо, друг, — не поднимая головы со стола, пробормотал Жданов. — Можешь идти. — Палыч, что-то видок у тебя… — наклонился к нему Малиновский, — краше в гроб кладут. И где ты потерял нашу годзиллу? — Заткнись, — процедил Жданов, рукой рванув на себя ворот рябившей перед глазами пёстрой рубашки друга. — Еще раз скажешь так о Кате, я забуду, что ты мне друг, понял? — Жданов, ты сду-рел? — захрипел Роман. — Пусти! — Я спрашиваю, ты понял? — Да понял я, понял. Больше не буду, — фыркнул Малиновский, потирая горло. — Только я не понял, с чего ты такой озверевший? И где Катя? — Сегодня отец прилетает, — сказал Андрей, словно не слышал вопроса. — Я решил рассказать ему правду. — Странные у тебя какие-то шутки сегодня. Не смешные совсем. — А я и не шучу, Ром. Я не шучу.