Удержи моё сердце

Замолчи. Замолчи! Не смолкает, преследует голос. Расползается в голове, песни гнусно поёт. Раскололась. Кричи, не кричи — не прогнать новосёла. Задыхаясь, глотаю мороз и ногтями царапаю лёд. Он поёт. Яркий свет. Белый кафель. И жизнь утекает по капле, напоследок оставив рисунок из алых ветвей. Наконец — его нет. Замолчал. Ноги — мягкая вата. В голове — пустота. И спокойна в свободе своей…

      Голос всё нашёптывает и нашёптывает… И на каждое тёплое воспоминание об Андрее бросает тень. Кате уже кажется, что и тепла-то никогда не было… Был только лёд. Чёрный лёд. И одеяло уже не греет. Изломанной куклой сползает она с кровати и, словно лунатик, идёт в ванную. Еле слышно журчит вода, словно напевает ей, Кате, колыбельную. По запястью тонкой струйкой стекает кровь, но еще немного — и струйка станет больше, полноводнее. Или полнокровнее? Катя издаёт смешок. Странно, и совсем не больно. Даже приятно. Вода журчит, голова пустеет, мысли растворяются… Хо-ро-шо. Вот-вот станет совсем легко, и никакие Андреи Ждановы не будут ее волновать. Стены ванной комнаты теряют чёткость и кружатся, кружатся… Глаза закрываются, и она сползает по стене и садится на колени рядом с раковиной. Теперь она спокойна. И свободна… Благословенна будь, темнота. Какие-то голоса. Яркий свет бьёт в глаза. Кто включил лампу? Неужели она проспала? И теперь опоздает на работу. А Андрею сейчас так нужна помощь. Так нужна. Стоп. Пакет… Инструкция. Дыхание перехватило. Хотелось закричать, но тогда она испугает маму. Тише, тише… Медленно открывает глаза. Вокруг белым-бело. — Где я?.. Мам? Постепенно приходит осознание, что она в больнице. Память тасует воспоминания, как карты: синие буквы на белом, складывающиеся в слова-ножи; улыбающийся Андрей, режущий этой улыбкой больнее, чем слова Малиновского; и боль, впивающаяся в грудь с настойчивостью и силой бензопилы. Выжила. Наверное, это хорошо, хотя она и не хотела умирать, просто пыталась избавиться от боли. Сама себе противоречит. Хотела ведь исчезнуть и ничего не чувствовать. Бедная мама, натерпелась с ней… теперь вот спит рядом на кресле. «Ничего, мамочка, я отомщу за каждую твою слезинку. Ты-то ни в чём не виновата. Это я виновата, что хотела забыть, что Андрей — чужой. Я не имела на него права. За это и наказана…» Да, она отомстит. Только еще пока не знает, как. Ей нужно немножко отдохнуть. Подумать. Выключить эмоции. Эмоции только все испортят, а Кате нужен хороший, крепкий план. Нет, она не будет отбирать фирму, хотя и могла бы. Но на что ей его компания? Она Кате не нужна. Но для Андрея нет ничего важнее «Зималетто» и кресла президента. Это его слабые места. По ним-то и нужно бить. Катя улыбнулась, но холодная улыбка не затронула глаз. Что-то, наверное, поломалось в ней за эту ночь. Что-то важное. Боль стала тише, едва-едва шепчет где-то внутри. И там же широко расправила крылья и подняла голову ненависть…

***

      Любая мать рано или поздно осознает, что её ребёнок вырос. Как бы ни хотелось задержать этот процесс, замедлить взросление, подольше оставить подле себя… Елена Александровна никогда бы не могла подумать, что однажды ей придётся увидеть, как её маленькая, светлая девочка, скрючившись возле раковины в ванной, истекает кровью. Оказалось, что дочка выросла, и взрослый мир оказался к ней слишком жесток. Почему? За что? Разве Катя заслужила такое отношение к себе? Разбирая Катину сумку, в которую спешно побросала документы и смену белья для дочки, случайно наткнулась на какие-то листки. Прочитала. Столько лет прожила на свете, а подобной мерзости не видела никогда. И это всё о Кате. О её маленькой девочке. Мрази. Как посмел ещё Жданов придти к ним домой и спрашивать о Кате? Такая гнилая душа за красивой оболочкой, такая гнилая… Как только нашла в себе силы не вцепиться ему в лицо и не выцарапать эти бесстыжие глаза. Отдала инструкцию её создателю. Вернее, одному из… И даже немного легче стало. Словно воздух очистился без этой мерзости в доме. Думала, Жданов отстанет от них, узнав, что его гнусный план провалился, но нет: звонит и смеет спрашивать, жива ли Катя. Не сдержалась, высказала ему, всё, что думала. Высказалась… Потом полночи не спала. Кое-как уснула, напившись пустырника. И всё не могла понять, как же можно вот так… Ради денег? Она не всё поняла из этой проклятой бумажки, но одно ясно осознала: эти двое, Жданов и его друг-писатель, довели Катю до попытки самоубийства. И этого она простить и забыть не сможет никогда. И Кате не позволит вернуться в «Зималетто», в эту обитель грязи и подлецов, ступающих ради выгоды по головам. Пусть сами разбираются со своими проблемами. На следующий день этот… опять пришёл. Увидала в глазок его замотанную в чёрное пальто фигуру и отпрянула от двери. Нет, он её не испугает. Достала наградной пистолет мужа, точно зная, что патронов там нет. Убила бы Жданова, да в тюрьму садиться ради эдакой гнили не хочется. Пусть живёт. Может, вернётся к нему бумерангом всё зло, что он причинил Катюше. Что-то чёрное поднималось изнутри. Хотелось посмотреть, как он затрясётся от страха. Пусть. Пусть! Нервы крепкие у подлеца. Даже не дрогнул, только всё уши пытался заговорить. Потом визитку сунул. Мол, для Коленьки. Дверь заперла, пистолет на пол бросила, всю затрясло… Потом пришёл Коля. Должно быть, ключи ему дала Катюша. Подняла пистолет, наткнулась на понимающий взгляд Коли и выдохнула. Только теперь поняла, как страшно было открывать дверь Жданову. От него теперь можно было ожидать чего угодно. Но Андрей Павлович больше не приходил и не звонил. Зато позвонил другой Жданов — Павел Олегович. Правда, с ним разговаривал Валера, он как раз вернулся с рыбалки (ездил с другом на Селигер и весь вечер, практически не замолкая, об этом рассказывал). Катя, вернувшаяся из больницы под подписку, чтобы не расстраивать отца, как будто внимательно слушала его, но на деле, скорее всего, думала о чём-то своём. Такое задумчиво-отстранённое выражение появлялось в последнее время на её ещё бледном личике всё чаще и чаще. Звонок Павла Олеговича испугал Пушкарёву: что ещё нужно от них этой семье? Оказалось всё то же — нужна Катя. И так не хотелось отпускать дочь в это ужасное место, но не расскажешь же Валере, почему она так не хочет, чтобы Катя возвращалась в «Зималетто». Пришлось промолчать. К тому же Катя сама как будто рвалась в компанию…

***

Раннее утро. В раковину падают неровно остриженные пряди. Катя равнодушно смотрит на остатки когда-то задорно подпрыгивающих на плечах тонких косичек. Давно нужно было это сделать. Вспомнилось её прошлое «преображение». Какой она была дурой, раз не поняла, что тогда её просто изуродовали. Ну что ж, и среди экономистов бывают бездари. Вспомнить хотя бы Вику. Удивительно, но то, что мама видела инструкцию, Катя приняла как-то… спокойно, словно так и должно было быть. Коле она рассказала ещё в больнице — всё-таки он имел право знать, почему его подруга чуть не свела счёты с жизнью. И, как Коля правильно сказал — зря. Жданов этого не стоит. Малиновский тем более. Что ж её так пришибло-то? Как будто не знала, как Андрей ведёт себя с женщинами — ведь сама всё видела! И так глупо попалась. Поверила. Но теперь он её не обманет. Не обманет