Удержи моё сердце

И каждый вечер так: в холодную постель с продрогшею душой, в надежде не проснуться Владимир Леви

      Он не ошибся, когда говорил Ромке, что Катя будет мстить только ему, Андрею. Первое — и единственное ее условие или, скорее, требование — чтобы Андрей стал её помощником и занял её старый кабинет — каморку. Только разве ж это месть? У него будет возможность находиться рядом, почти ежедневно… — Пушкарёва, вы в своём уме? — Кира резко встала из-за стола и бросила на Катю гневный взгляд. — Вы хотите засадить Андрея в стенной шкаф? У нас, кажется, хватает кабинетов. — Екатерина Валерьевна, я прошу прощения за Киру Юрьевну. Она несколько ошарашена вашей просьбой… — Павел укоризненно посмотрел на Воропаеву. — А это и не просьба. Это условие, при котором я согласна занять место президента компании, — Катя обернулась к Андрею и выразительно приподняла бровь. — Но у Андрея Павловича есть время подумать, согласен ли он на такие жертвы. А насчёт «стенного шкафа»… — её губы изогнулись в холодной усмешке, — помнится, для меня в своё время нормального кабинета не нашлось. — Браво, Екатерина Валерьевна! — Воропаев оглушительно захлопал в ладоши. — Должно быть, ты сильно насолил своей бывшей секретарше, Андрюшенька… — Александр, прекрати паясничать, пожалуйста, — Павел изучающе посмотрел на Катю. — Вы же понимаете, что не оставляете нам выбора, ведь так? — Разве у вас мало других кандидатур? — Катя прищурилась. — Александр не желает оставлять должность в Министерстве, Андрей не потянет сейчас такую нагрузку ввиду проблем со… — Папа! — перебил отца Андрей. — Не надо объяснений. Я согласен. Маргарита изумлённо посмотрела на сына, с тревогой отметив его побледневшее лицо и напряжённо стиснутый в руке карандаш. Потом глянула на мужа, и тот едва заметно мотнул головой. — Ну что ж… раз ты решил… — Жданов-старший тяжело вздохнул. — Екатерина Валерьевна, вы удовлетворены? — Более чем. — Хорошо. Значит, этот момент мы согласовали. Ещё… я хотел бы пригласить Николая Антоновича на должность финансового директора. Я просмотрел отчётность по «НикаМоде» и остался доволен… Голос отца превращается для Жданова в монотонный гул. Он поднимает глаза и видит, что Катя смотрит на него, Андрея, как, должно быть, учёный взирает на запертую в клетке лабораторную мышь: с любопытством и каким-то холодным, циничным удовлетворением. Словно она преследовала какую-то свою цель, и вот — ожидания сбылись, всё так, как она и хотела. Ему бы отвернуться, не смотреть на эту «неКатю», но он не может оторвать глаз. Приклеился, присох взглядом, как неровно налепленная наклейка, которую не отодрать. «Кать, тебя правда нет?» Ни искры, ни тени той Кати в этих ледяных глазах. Пустота. Разве так бывает? Вдруг где-то там, в глубине, всё ещё жива та девочка с косичками? Вдруг она просто не может выбраться на поверхность? Или боится… Катя отводит глаза и поднимается из-за стола. Андрей поднимается следом и видит, как её рука уже тянется к дверной ручке… и почти кричит: — Екатерина Валерьевна, не уделите ли мне пару минут? Кое-что уточнить. Зимнее солнце разливается по стенам кабинета и задерживается в её волосах. Удивительно: он только сейчас увидел, что на солнце пряди её волос приобретают нежный золотистый оттенок. — Я слушаю вас, Андрей Палыч, — Катя удобно устроилась в кресле, закинув ногу на ногу. — Кажется, вы что-то хотели со мной обсудить. Как ему говорить с ней — такой? Она не услышит, и вряд ли простит, да и не от неё он ждёт прощения, от другой… или уже не ждёт? Для себя — наверное, не ждёт. Он попросит прощения — для неё. Расскажет всё, как было. Чтобы она знала, что её можно любить. Это просто он такой неполноценный… слепой глупец. — Кать… Екатерина Валерьевна, я… я хочу извиниться перед вами. То, что написано в инструкции Малиновского — неправда, — Катя скептически приподнимает бровь, и он поправляется, — по крайней мере, к тому моменту, как ты её прочитала, это уже не было правдой. Я слишком поздно понял, что действительно люблю тебя, что перестал тебе врать. Ромка… он… по сути, и не знал ничего. Самого важного не знал. Я, может, и подонок, Кать, но ты… ты достойна любви. Я люблю тебя. И раскаиваюсь. Кать, прости… — Андрей Палыч, — она поднялась с кресла, — мне неинтересно слушать эти ваши словоизлияния. Почему все всегда думают, что попросив прощения, что-то изменят? Например, ты выстрелил в человека. И неважно, по какой причине ты это сделал, не важно, что ты раскаиваешься. Человека-то не вернуть. Он умер. Вот и все. И никакое раскаяние, мнимое или настоящее, здесь не поможет. Мертвецам безразличны чужие чувства. — Кать… — Андрей Палыч, — она подошла к нему практически вплотную и смерила его уничижительным взглядом, — лучше больше не заговаривайте на эту тему, если не хотите потерять компанию. Надеюсь, я ясно выразилась. Жду вас завтра утром на вашем новом рабочем месте. До свидания. Катя аккуратно обошла его, словно он был ей до невозможности омерзителен, и вышла за дверь. «Жданов, ты для неё теперь хуже таракана. Того можно раздавить тапком и забыть. Тебя так просто не раздавишь. Если только ты сам не решишь… раздавиться…» Пусть она его ненавидит, пусть. Но он попытается, он найдёт способ вернуть ту Катю. Не для себя, для неё. Чтобы она снова улыбалась, как раньше.

***

Месяц спустя… — Да пап, к показу всё будет готово, не сомневайся. У Катерины Валерьевны всё под контролем… У меня? У меня всё хорошо, правда. Голос?.. Нормальный голос, па. Просто устал. Сам же знаешь, что перед показом всегда все пашут, как лошади, так и я не исключение… Да, пап… я помню… следить за здоровьем. Не волнуйся, всё хорошо. Маме привет. Пока. Бросил телефон на стол и измученно прикрыл глаза. Да, он устал. Только не от работы. Просто… устал. Ему бы радоваться — он многого добился. Старался, как мог, помочь Кате — и в работе, и в жизни. Работать вместе им было не привыкать, но прежней теплоты, конечно же, не было. Только холод, только вежливость. Набившее уже оскомину «Екатерина Валерьевна», когда так и хотелось крикнуть, как раньше — Катя! Но самое главное он сумел — вернул ей улыбку. Это было нелегко — найти то, что ей понравится, и остаться при этом инкогнито. Андрей отчётливо помнил тот миг, когда её глаза снова стали янтарными. Она только-только вернулась с обеда, стояла возле стойки ресепшн в распахнутом пальто, с лёгким румянцем на лице, и о чём-то говорила с Машей. Лифт раскрылся, и из него буквально выплыл букет подсолнухов в руках курьера. Андрей пошёл к лифтам, Катя подняла голову, и он увидел, как теплота снова уступила место холоду. Но ведь была же! Чтобы она не догадалась, даже попытался проявить интерес к букету, но Катя отвернулась, словно защищая цветы от его взгляда. Что ж, он и не ожидал от неё ничего другого. Слушал, как она разговаривает по телефону с матерью и гадает, кто же посылает ей цветы. Он всегда выбирал разные: ирисы, альстромерии, гиацинты, фрезии… Советовался с продавцом в оранжерее и каждый раз просил не открывать тайну. Как-то в конце рабочего дня положил ей в сумку «Маленького принца» Экзюпери. Если бы она знала, что книга от него… поняла бы послание? А вчера он попросил одного парня с улицы подкинуть к двери квартиры Пушкарёвых котёнка. Андрей знал, во сколько Катя выходит из дома — привык «провожать» её от дома до работы. Да и сны ему снились… нехорошие. Потому и приезжал рано утром в её двор. Котёнка нашёл случайно, в подвале подъезда в доме, где месяц назад снял квартиру. Увидел маленький рыжий пищащий комочек и подумал, что Кате, наверное, понравится. И не ошибся: всё утро Катя только и говорила что о котёнке. Рассказала женсовету, что он такой рыжий, что она назвала его Апельсин, а коротко — Син. Даже с Андреем поделилась забавной историей о проделках котёнка, пока не вспомнила, с кем говорит. Отвела взгляд, и улыбка испарилась с её лица. Катя возвращалась к жизни, только, увы, не видела в своей жизни Андрея. Конечно, с Малиновским она тоже была вежлива и холодна, но вряд ли Ромка из-за этого расстраивался. Может, Андрей — лишний?