Удержи моё сердце

Распадаясь, бежит — тёмный — По низам. Сердце бросив мгле, От любви, от неё — бездомный, Прочь на рваном седом крыле…

      Андрей заснул, а Роман заснуть так и не смог. После откровений друга хотелось напиться до невменяемого состояния и всё забыть. Но нельзя. Сегодня Роман нашёл нужные слова. Найдёт ли завтра? А через неделю? Судя по всему, Андрей вряд ли сможет выдержать еще хотя бы одну встречу с Михаилом. А Катя… то ли ничего не видит, то ли старательно закрывает на всё глаза. Как теперь тут заснёшь? Что ещё придёт Андрею в голову? Нет, он должен поговорить с Катей. Иначе потеряет друга. Конечно, вряд ли Пушкарёва захочет его слушать, но разве есть у него выбор? Андрей распадается буквально на глазах. Роман видел его таким только разве что после сердечного приступа… Чиркнул Андрюхе записку, что пришлось срочно уехать, и, ожидая такси, пытался составить хоть какой-то план. Перво-наперво нужно узнать адрес Пушкарёвой. Застать её врасплох и не дать возможности избежать разговора. Значит, нужно ждать возле дома. Рано утром. Мало ли, что у неё потом по плану, а у него нет времени её отлавливать. Почему-то казалось, что счёт идёт на часы, что Андрей что-то задумал, пока Роман пытался уговорить его лечь спать. Значит, сначала адрес, потом… собственно, сам разговор. Как достучаться, как найти уязвимое место в брони, которой с ног до головы окружила себя эта женщина? Раньше и женщиной было стыдно её назвать, а теперь даже сочувствует ей, так глупо попавшейся на крючок из дешёвых трюков. И ведь даже подумать не мог, что всё так получится. Думал, что всё пройдёт по придуманному им сценарию, но жизнь расставила всё по своим местам. Уходя, задел рукой вешалку в прихожей, и на голову свалилась какая-то папка. «Да уж, отличное место для хранения документов», — подумал он, собирая под тусклым светом лампы рассыпавшиеся листы. Стоп. Он замер над документом, пытаясь осознать прочитанное. Андрей отдал все акции отцу. Просто подарил. Как же Павел Олегович согласился на такое? Или не знал? Малиновский сунул документ в папку, потом подумал и свернув, положил себе в карман. Из такси позвонил Шурочке. Узнал адрес и попросил водителя развернуться, чтобы забрать машину, оставленную вчера на парковке отеля, где проходил показ. Едва начало светать, как он увидел выходящую из подъезда Пушкарёву. Проследил за ней до автобусной остановки. Притормозил и опустил стекло. — Катерина Валерьевна, садитесь, подвезу. — Спасибо, я на автобусе. Что ж, вполне ожидаемо. Вышел из машины, облокотился на капот и с лёгкой усмешкой посмотрел на Пушкарёву. — Садитесь. Иначе с места не сдвинусь. Представляете, какой будет скандал? Катя оглянулась: к остановке подтягивались спешащие на работу люди, и вряд ли кто-нибудь из них согласился бы подождать ради её нежелания ехать с Малиновским. — Хорошо. Я сяду. Хотя и не понимаю, зачем вам это нужно. — Сейчас поймёте. Вырулил на полосу и щёлкнул кнопкой блокировки дверей. Катя испуганно дёрнула дверь. — Что вы делаете? Выпустите меня немедленно! — Успокойтесь, — с нажимом произнёс Роман. — Мы просто поговорим, и всё. — Я не собираюсь с вами ни о чём разговаривать. — Вы будете слушать. Говорить буду я. — Какой вы однако самонадеянный, Роман Дмитрич, — Катя гневно сощурила глаза. — Остановите. Машину. — А, чёрт! — съехал на обочину и уткнулся лбом в лежащие на руле руки. — Я не знаю, как с вами говорить. Не знаю, понимаете? До сих пор руки трясутся… — Меньше надо пить, Роман Дмитрич, — отрезала Пушкарёва. — Да что вы понимаете… Мне сейчас бы напиться, да так, чтобы все мысли из головы вышибло. Но нельзя. Иначе я его спасти не смогу. — Откройте дверь, пожалуйста. Я пойду. — Думаете, я сбрендил? — сухо рассмеялся Малиновский. — Да лучше бы сбрендил. Иначе как пережить тот факт, что твой лучший друг не хочет жить. Молчите! — рыкнул он на Катю, попытавшуюся возразить, и лихорадочно заговорил, наклонившись к ней, — Вот представьте: ваш лучший друг, с которым вы дружите много лет и знаете друг друга, как облупленных, тот, кто вам ближе родного брата, вдруг говорит, что хочет умереть. И ему уже всё равно, что его родители могут не пережить его смерти… Ему наплевать, что он оставит друга одного справляться с этой болью… И самое интересное: попробуйте догадаться, что же заставляет его отказаться от своего страшного плана? Ну? — Я не понимаю, о чём вы говорите, — хрипло прошептала Катя, отворачиваясь. — Вы опять придумали какую-то игру и… — Катенька, вы неподражаемы. Вероятно, даже увидев Андрея в гробу, вы посчитаете это игрой. А, может, вы этого и добиваетесь? Может, это у вас месть такая, а? — Не несите ерунды! Это вы, как катком, проезжаетесь по людям, даже не замечая этого, — яростно заговорила она, развернувшись и глядя на него в упор, — вы! Вы! Убиваете, топчете… и всё это ради денег! — Думаете, вы поступаете иначе? — устало спросил Роман. — Вы сейчас, не замечая этого, добиваете Андрея. А у него больное сердце. И выбор тут невелик: либо сам, либо сердце сдохнет. Но вы же мне не верите, правда? Молчите, я вижу, что не верите. А я уже сто раз раскаялся, что написал эту дурацкую записку, только раскаяние моё ни черта не стоит. Никому оно не нужно, ни Андрею, ни вам. А Андрей любит вас. И тогда любил, наверное, задолго до инструкции… И записку эту я написал, чтобы он очухался, чтобы вспомнил, с чего всё начиналось, и не напевал бы мне бред о вашей неземной любви. Но вышло иначе. Вы ведь что-то с собой тогда сделали? — он пристально посмотрел на её запястье. Катя кивнула и потянула задравшийся рукав пальто вниз. — Но выжили. А Андрею сказали, что вас нет. Он понял, что нет — совсем. Попробуйте представить, что бы вы почувствовали, если бы Андрей умер. — Зачем вы мне всё это говорите? Пытаетесь убедить, что Андрей Палыч так расстроился из-за моей якобы смерти, что его хватил приступ? — А мне не нужно вас убеждать. Я знаю, что Андрей чуть не умер в тот день, а потом храбрился перед вами, когда вы пришли со своими условиями… вся такая… прям ангел мести, а Андрюха… черт! — он ударил по рулю. — Неужели вы не видели, в каком он состоянии? За целый месяц так и не удосужились присмотреться? Работая бок о бок? Да любили ли вы его?! — Замолчите! Выпустите меня! Если бы вы знали… если бы вы знали, как я ненавижу вас… вас обоих… — она разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. — Простите, — тускло сказал Роман и завёл мотор. — Я понял: всё бессмысленно. Вы не слышите меня. Не хотите слышать, — достал из кармана дарственную, сунул ей в руку. — Вот, держите. Это мой последний аргумент. Поедем в «Зималетто». Всю дорогу Катя молчала. Видимо, и для существования дарственной она смогла найти тысячу других причин, кроме самой главной и — реальной. Роман притормозил возле входа и разблокировал двери. Подождал, пока Катя выйдет, и двинулся к подземной стоянке. Нужно было придумать что-то ещё, что-то, что пробьёт эту броню и поможет спасти друга. Поднялся на лифте и не успел зайти в кабинет, как зазвонил телефон. — Ро-ман Д-дмитрич, — спотыкающимся голосом позвала его Пушкарёва. — В к-кабинет… Что могло случиться за те минуты, что он добирался до кабинета? «Андрей», — промелькнуло в голове, и он влетел в кабинет президента, чудом затормозив перед столом. Катя нервно ходила из угла в угол, обнимая себя за плечи. — Скажите, это вы… придумали? — она протянула ему плотно исписанный листок. «Катюша…» Почерк Андрея. Мысли спутались. Он же не мог…? — Подождите, это же, наверно, личное… — Читайте, вам не привыкать быть третьим, верно? — съязвила Пушкарёва, отворачиваясь к окну. — Если всё, что вы сегодня рассказали — правда, то… нет, я не могу в это верить. Не могу и не хочу. И не буду! — вскричала она, развернувшись, но Роман уже не слышал её: он, нахмурившись, читал неровно лежащие на бумаге строчки. «Катюша. Прости что обращаюсь к тебе так, но это последний раз, честно. Просто хотелось тебя так назвать. Как раньше…»