Я стану твоими ногами

      «Упрямый мальчишка, позволяя чувствам настолько сильно застилать себе глаза, ты сильно рискуешь проморгать момент, когда у тебя под ногами разверзнется пропасть».       «Но, о мой прекрасный капитан, не так уж и страшна пропасть, когда ты в силе с лёгкостью парить над ней».       «Даже когда нет никакого шанса приземлиться не разбившись?..»

***

      Отзвук далёкого воспоминания разносился в голове злорадственным эхом, ведь лишь теперь, спустя уж более десятка лет, Дже-Ха наконец смог постичь всю глубину тех давних слов Ги-Ган.       Он выскочил из дома почти сразу как проснулся, не успев толком ни одеться, ни прийти в себя. И всё, что ему было сейчас нужно — найти хоть крохотный фрагмент опоры, способный удержать его над бездной; хватило бы и слабого следа в пыли. Но всё вокруг дышало сыростью и влагой, и даже взмой он в небо — что разглядишь среди всей этой пелены? Ведь он, в конце концов, не Сэйрю.       Паника стучала в висках ускоренным пульсом, а мысли вихрились в лихорадочном поиске причин. Что стряслось? Куда она пропала? И почему же так тесно в груди? Тревожная неясность сбивала и без того неровный шаг. И чем сильнее Дже-Ха погружался в эти размышления, тем крепче уверялся в том, что оказался прав ещё вчера, когда скребущееся где-то под спудом страсти здравомыслие тихо нашептывало — «что-то здесь нечисто». И почему-то наиболее вероятным сейчас как назло виделся самый пугающий исход.       «Это было прощание». Последний обманный маневр израненной лисицы, что уже попросту извелась томиться в удерживавших её силках. Он не хотел в это верить, не хотел думать так, но отчаянье уже постучалось к нему, стремительно разнося по венам примитивный страх — боязнь лишиться того, что он уже потихоньку начал считать чем-то своим; как это часто и бывает.       От одной мысли, что он её больше не увидит, бросало в дрожь. И он безумно злился на себя за то, что, возможно, променял жизнь этой сокровенной девушки на одну мимолётную вспышку страсти. Необходимо отыскать её как можно скорее… Ведь иначе он, наверное, попросту сойдёт с ума.       С отяжелевшим сердцем, Дже-Ха всё же оторвался от сырой земли, и сейчас казалось, будто на ноги вновь, как и когда-то в юности, надели цепи. Полёт давался крайне нелегко, и вопреки всем его стараниям, что-то словно мешало ему удерживаться в небе надолго. Но всё же каким-то чудом Рёкурю сумел проверить все места, куда она могла бы пойти одна — с намерением вернуться. Но её не было нигде: ни на лугу, ни у одной из рек, ни даже в дальней роще. Ни единого следа. Ни малейшего отклика…       Вернувшись к дому полностью разбитый и охрипший, Дже-Ха безвольно рухнул у распахнутой двери. И когда последний огонёк надежды был уже близок к тому, чтобы окончательно истлеть, в лицо ударили первые лучи просыпающегося солнца.       Он поднял свой измождённый взгляд и резко встрепенулся. Там впереди, на краю злосчастного обрыва, куда так часто был направлен её взор, стояла она сама. Туман мягко расступился, как по-волшебству, и Дже-Ха наконец сумел отчётливо её увидеть. Не чувствуя собственного тела от усталости, он всё же каким-то образом поднялся и поковылял в ту сторону, где брезжил свет.       И вот, когда он приблизился уже настолько, что мог её коснуться — только руку протяни — кто-то словно задул едва расшевелившийся в нём огонек. Ведь руку он всё-таки протянул, но она тут же рассыпалась прямо у него под пальцами, подобно фигурке из застывшего пепла. И в тот же миг всё вокруг почернело, а на самого него навалилась такая боль, что, казалось, его вот-вот попросту расплющит…       Судорожно хватая воздух ртом, Дже-Ха резко проснулся, но первые мгновения оказались особенно тяжкими, ведь он практически не ощущал своего тела. И лишь спустя несколько мучительных минут стойкое оцепенение стало наконец ослабевать. Конечности до сих пор слушались плохо, однако он всё же сумел шевельнуть рукой и, ощупав место рядом с собой, обнаружил лишь измятую ткань покрывала. Его бросило в холодный пот, а когда он повернул голову и не увидел её рядом, тревога расшевелилась с новой силой. С губ слетел хриплый вздох, и он порывисто вскочил, сев в постели. И на по-прежнему не слушающихся ногах попытался встать, но тут же осел на пол.       Необычайно живописный сон буквально выпил все последние силы, что оставались в нём после затяжной череды бессонных ночей. И теперь он — Рёкурю — лёгкий и проворный, как ветер — не мог сделать даже шаг. Полностью разбитый и… брошенный; как настойчиво твердило жестокое видение, всё никак не отпускавшее до конца. Ведь он же уже не спит. Тогда почему её по-прежнему нет рядом? Или всё это еще один навязчивый морок, и ему опять предстояло отправиться на поиски… чтобы в конечном итоге так её и не найти.       Дже-Ха начинал ощущать на своём горле стискивающуюся хватку отчаяния. И когда он уже был почти готов поддаться ей окончательно, перестав сопротивляться, дверь тихонько скрипнула. Он вздрогнул, но так и не поднял опущенной головы. И лишь когда его слуха коснулся знакомый голос, преисполненный волнения, обессилевший Дракон всё же решился обратить взор ко входу. — Что с тобой, Дже-Ха?! Тебе нехорошо? Ты заболел? Прости… Всё-таки нам стоило вернуться вчера пораньше…       «Что?»       Целая и невредимая, окутанная ароматом свежего утра, Йона кинулась к нему, не успев даже толком войти. Она выронила и добрую вязанку поленьев, и наполненную чем-то съестным корзинку, так и бросив всё прямо там же у двери. Она сидела перед ним, беспокойно вглядываясь в болезненно бледное лицо своего защитника, а он сам потерянно смотрел в ответ и всё никак не мог понять: а действительно ли он проснулся? — Дже-Ха? — спросила она вновь, осторожно коснувшись его плеча своей прохладной ладошкой. — Что такое?..       Он не ответил, но, похоже, ей и так удалось прочесть всё по его затравленным глазам. Так ничего больше и не сказав, Йона мягко притянула его к себе и обняла — так же, как вчера, и он легонько сжал её в ответ, немного придя в чувства. Какое-то время они молчали, позволяя тишине и языку прикосновений изъясняться вместо них. Однако ощутив, как утихает его тревога, она заговорила вновь: — Знаешь, в тот день на корабле, когда мы с тобой только прибыли в Аву, госпожа Ги-Ган сказала мне одну вещь: «Бездумно сдавшись на милость собственного горя, довольно просто сгубить далеко не одну жизнь. Подумай об этом хорошенько». И я подумала. Поэтому, пожалуйста, прости, что доставила вам столько хлопот, ведь я, в конце концов, уже давно не ребёнок.       Нет, это точно не сон, подумал Дже-Ха, обнимая её покрепче. Слишком уж сильно всё это на нее похоже: эти слова, тепло и мягкость хрупкого податливого тела, даже сладковатый аромат её волос. Так ещё и эти извинения вдобавок. Он горько усмехнулся, запустив пальцы в волнистые, влажные от утренней мороси локоны, что едва прикрывали её лопатки в своей предельной длине, и ощутил, как тугой узел, столь долго сжимавший ему грудь, наконец-то ослаб. — Прости, что вновь растревожила, но ты же так мало спал в последнее время. Честно говоря, задумавшись об этом, я вдруг поняла, что уже и не помню, чтобы вообще видела тебя спящим… хоть раз за весь этот месяц. Когда бы я не засыпала, или просыпалась, ты уже всегда на ногах и суетишься вокруг меня… Поэтому хотя бы сегодня я решила дать тебе как следует отдохнуть. И впредь, пожалуйста, не взваливай всё на себя одного, хорошо?.. — Угу, — отозвался он тихо, — как скажешь, Йонушка.       «Только оставайся рядом», — подумал он следом, но говорить не стал, полностью довольный уже тем, что мог снова вот так держать её в своих руках, совершенно не задумываясь о чём-то большем.       Она шевельнулась, похоже, желая выбраться из его объятий. Он нехотя ослабил хватку, но оказалось, что она всего-то-навсего собиралась заглянуть ему в лицо. И, поймав на себе заботливый взгляд, Рёкурю испытал острое желание поцеловать её, но сдержался, просто улыбнувшись в ответ. — Дже-Ха… Эм… — начала она робко, и очаровательный румянец, заигравший на её щеках, тут же пронял его, отозвавшись приятной теплотой в груди. — Да? — спросил он, нежно коснувшись её щеки. — Помнишь, ты как-то сказал… Если мне вдруг станет настолько тяжело, что я буду не в силах идти сама… Что тогда… ты станешь моими ногами?       Он вскинул брови в удивлении, но коротко кивнул в ответ, так как, само собой, прекрасно помнил. — Я хочу… Я просто… — она запнулась и прикрыла глаза, очевидно, запутавшись в своих мыслях, но уже через мгновенье вновь взглянула на него с ошеломляющей решимостью и продолжила: — Я хочу, чтобы ты знал. Если вдруг случится так, что твои силы иссякнут, и тяжесть на сердце начнет тянуть тебя вниз, а жизнь станет казаться поистине невыносимой… Если ты настолько устанешь, что окажешься не способен сделать хоть шаг… Тогда…       Она нежно взяла его лицо в свои ладони и, прикоснувшись к его лбу своим, добавила: — Твоими ногами стану я. Но, пожалуйста, не нужно так сильно изводить себя. Я уже в порядке, правда. Впредь я буду осторожна и стану как следует заботиться о себе. Поэтому, прошу тебя, позаботься о себе и ты. Чтобы мы могли идти вместе и дальше, уверенно и твёрдо, не отягощая путь друг друга. — Да, — ответил он кратко, но с посылом искренней благоговейной клятвы, которую он ей так никогда и не приносил.       А затем их глаза снова встретились, а следом и губы. Мирно и в согласии, словно скрепляя это обещание. И, когда он выпустил её из своих объятий, Дже-Ха ощутил, как та едкая тревога, отравлявшая его всё это время, наконец исчезла, позволив вдохнуть аромат утра первого дня новой, совершенно иной жизни полной грудью.       Йона потянула его за собой во влажную прохладу, туда, где, как и в недавно ушедшем сне, уже занимался рассвет. И глядя, как просыпается небо, Рёкурю легонько сжимал в ладони руку своей драгоценной госпожи, сумев наконец принять всё то, что теперь являлось неотделимой частью этого нового мира. Где уже не было ни дорогих им людей, ни их самих — прежних. Но они были по-прежнему живы, и, несмотря ни на что, оставались способны уверенно стоять на собственных ногах, пусть и не выпуская при этом рук друг друга…