Путь

Небо раскинулось над головой безграничным ярко-синим куполом. Легким порывам ветра нечего было гонять по глянцевому своду — куда ни глянь, не видно было ни единого облачка. На горизонте показалась охристая полоска осеннего ольховника. Наконец-то кончались бескрайние поля, на диво бережно возделанные и плодородные. Год выдался урожайный. Плотва трусила за молодым норовистым жеребчиком, на котором восседал что-то сосредоточенно бормотавший Лютик. Он то и дело пожевывал губами в муках творчества и время от времени громко выпевал пару слов, а то и не менее громко матерился. Геральт, для которого картина рождения очередной баллады была более чем привычной, уже пару раз осаживал свою куда-то торопившуюся кобылу. Спешить им было некуда, погода стояла прекрасная, а кошель приятно раздулся от монет после нескольких удачных заказов. Дорога петляла среди полей и за весь день им не встретилось ни души, не считая двух непоседливых трясогузок, устроивших на лету шумную потасовку. Геральту хотелось поговорить. Такое желание накатывало на него невероятно редко и обыкновенно приводило Лютика в почти щенячий восторг — тот принимался засыпать спутника вопросами и, пользуясь случаем, выпытывал его мнение по любому — даже самому ничтожному — поводу. Начиная от книг всяческих мыслителей и историков вроде Родерика не Новембра, и заканчивая женскими прелестями или народными прибаутками. Однако сейчас ведьмак не хотел бы спугнуть хрупкое вдохновение барда пустыми разговорами, которых в обществе Лютика, в общем-то, и так было более чем достаточно. Свои мысли о том, что здешние места удивительно напоминают ему Дол Блатанна и одно из их первых совместных приключений, Геральт вслух так и не высказал. Завечерело. На ночлег решили устроиться неподалёку от подернутого кое-где бледными разводами ряски водоема. Споро смыли с себя грязь и дорожную пыль, освежившись. Лягушек будто бы слышно не было, хотя ночью они вполне могли начать свой булькающий концерт. Плотва пофыркивала, переставляя копытами, и косила хитрым глазом на лютикова жеребца, привязанного к соседней ольхе. Лютик хмурился. Видно, рифмоплетство сегодня не задалось и поэт выливал своё раздражение на все, что попадалось ему на глаза. Разве что — и надо отдать ему должное — не на Геральта. И на том спасибо. — Чертовы стрекозы, вот стервы! Нет, ты видел? Она в меня впилилась на полном ходу! Тоже мне, проворное насекомое... — он продолжал бурчать, не глядя принимая из рук Геральта огромную флягу с чем-то ядреным и, судя по всему, чрезвычайно крепким. Сделав глоток, поэт закашлялся и ощутимо повеселел. "Вот же ж пьяница эдакий" — усмехнулся про себя Геральт, впрочем, не брезгуя таким же жадным глотком из фляги. Когда догорела первая охапка чуть замшелого, но совсем не чадящего валежника, оба спутника уже знатно надрались. — ...ну и, когда королева отнюдь не по-королевски захмелела, мы с прелестной княжной незаметно выскользнули из-за стола. Ты знаешь, Геральт, она была, пожалуй, единственной, чьи ножки так изумительно дрожали, когда я целовал её там, внизу! А когда... — Замолкни, Лютик. Не хочу слушать подробные описания твоих похождений с бабами. — Довольно грубо прервал его Геральт. Беспардонный бард часто принимался разглагольствовать о своих любовных утехах, но отчего-то это каждый раз не на шутку сердило ведьмака. — Брось, Геральт, мы с тобой сколько уже трахаемся? Год, два? А знаем друг друга сколько? Не будь ханжой и умей делиться! Мир не переживет, если мой талант и моё прекрасное тело будут принадлежать тебе одному. К тому же мне тоже иногда хочется, так сказать, доминировать, знаешь ли, — задумчиво протянул он под конец, будто смакуя сие высказывание. — Не над тобой же, дуболомом, мне доминировать, в конце концов? Лютик продолжал болтать, и Геральт в который раз махнул рукой на эти потоки сознания. Перестав вслушиваться, он вытянулся на одеяле, пристроил голову на локте вблизи бардова бедра и сосредоточил свой обострённый слух на звуках ночного леса, позволяя им перекрыть треп пьяного героя-любовника. Одинокая цикада верещала где-то вдалеке, то и дело настороженно замолкая. Усилившийся ветер гудел, запутавшись в кронах. Геральт слышал хруст древесных волокон в пожираемом огнём костра сухоломе. Слышал даже хаотичное скольжение водомерок по поверхности пруда. Мелодичный голос Лютика равномерно лился убаюкивающим фоном. Вскоре веки Геральта начали смыкаться и он провалился в неглубокий, но спокойный и восстанавливающий силы сон. Лютик словоблудствовал ещё какое-то время, пока не стало очевидным, что у монолога больше нет слушателей. Не считая, быть может, новоприбывшей к водоёму выпи. Птица единожды ухнула, словно простывший упырь, и замолкла, умудрившись не разбудить сморённого Геральта. Лютик задумчиво огляделся, запечатлевая это место и все окружающее в памяти. Он часто поступал так, выхватывая из потока жизни как самые захватывающие, так и вполне обыденные и этим прекрасные моменты, чтобы потом вплетать их в песни. Луна проникала сквозь неплотно сомкнувшиеся над прогалиной кроны днём позолоченных и багряных, а сейчас одинаково темных ольх. Её свет очерчивал корявые стволы и отражался в зеркале пруда, блуждая среди ряски. Юркие стрекозы замерли на облюбованных былинках, погрузившись в ночной транс. Будто вырезанный из дерева, профиль Геральта резко выделялся на фоне брошенной Лютиком поверх одеяла светлой куртки. Бабье лето вновь сделало ночи по-июньски теплыми и барду было вовсе не холодно в одной льняной рубахе. Он скользнул взглядом по лицу спящего ведьмака и примостился рядом, опершись на локоть. Мысли лениво и пьяно перекатывались в темнокудрой голове, теснимые складывавшимися сами собою рифмами. Лунный свет проложил угольный мазок вместо тени от ресниц Геральта. Лютика всегда удивляло, что ресницы у того намного темнее, чем все остальные волосы на теле. Отчего так? Он осторожно протянул руку и провёл кончиками пальцев по белым волосам спящего. Жесткие. Они всегда были такими. Бард отлично помнил время, когда он и помыслить не мог, что когда-то сможет касаться этих волос, когда захочет. Запускать в них руки, тянуть, утыкаться лицом. Мыслимо ли то, что теперь происходит между ними? Тело привычно реагировало на близость Геральта, отзываясь тяжестью и теплом в паху. Лютик наклонился и легко-легко коснулся губами плеча ведьмака, вдохнув его запах. Он никогда не понимал до конца, чем же пахнет Белый Волк. Луком он, конечно, вовсе не вонял, вопреки шуточкам менестреля. Ну, разве только изредка, после гостиничных харчей, когда и от Лютика несло не лучше. Ведьмак всегда пах выделанной кожей, металлом, лошадью. Периодически — кишками да кровью чудовищ. И ещё чем-то необъяснимым, но чертовски родным. Лютик отдался, наконец, своему опьянению, выкинув из головы ненужные мысли. Он прерывисто и глубоко вздохнул и теснее прижался всем своим длинным телом к Геральту. Тот басовито проворчал, нахмурился и перевернулся набок, предоставив барду пялиться на его спину. Лютик зарылся носом в его волосы и мурлыкнул что-то, проходясь ладонями по каменным предплечьям. Приподнялся, чтобы снова взглянуть ведьмаку в лицо. Тот был чертовски красив. Какой-то дикой и грубой, почти языческой красотой. Было приятно, что он не просыпался от поглаживаний, а значит вовсе не чувствовал в Лютике угрозы, даже в своём чутком ведьмачьем сне. Спустя десяток минут, Лютик возбудился уже не на шутку, лаская больно уж ненатурально крепко спящего любовника. Он подозревал, что ведьмак проснулся ещё тогда, когда он осторожно обхватил пальцами его член сквозь ткань штанов. А может, тот и правда ещё спал. Бард безотчетно бодал головой его затылок, жарко дышал, покусывал и вылизывал шею. Ещё больше дурел от мысли о том, что — нечеловечески сильный и смертельно опасный — сейчас Геральт так доверчиво подавался навстречу ласкающим ладоням. Поцеловав самый свежий шрам над виском ведьмака — тот, что оставили когти гарпии — Лютик вдруг понял, что Геральт уже вполне осознанно трахает его кулак. Ну, или полуосознанно — глаза его все ещё были закрыты, а из приоткрытого рта доносились тихие, но самые настоящие стоны. Голос Геральта был таким низким и хриплым со сна, что стоны эти отдавались гудящими вибрациями где-то в позвоночнике барда. Пальцы его ног непроизвольно поджались от ярких ощущений — горячего и твёрдого ведьмачьего члена в давно проникшей под исподнее руке и гладкого от пота тела под другой, не менее проворно нырнувшей под рубашку. Мышцы спины Геральта едва уловимо подрагивали и перекатывались, а гул, вырывающийся из его горла, заставил Лютика простонать и что-то судорожно зашептать ему на ухо. Он сам, кажется, понятия не имел, о чем толкует. Только чувствовал — глубокую вибрацию под грудью, жар чужого тела, его усилившийся запах. И терял голову, контроль, способность мыслить. Такой податливый и тёплый, не до конца проснувшийся Геральт, отзывающийся на прикосновения, но не пытающийся перехватить инициативу, был слишком желанным. — Позволь мне, Геральт... Позволь мне войти в тебя, прошу. Дай ощутить тебя. — Губы его, как мантру, твердили что-то возле раковинки уха, касаясь взмокших белых прядей. — Я так хочу тебя, Геральт. Позволь... Лютик не помнил уже, как стянул с себя штаны и приспустил их на Геральте. Наверное, тот помог ему, приподняв бедра, иначе ведь у него ни черта бы не вышло. Бард сплюнул на руку, потом чуть помедлил и осоловелыми глазами отыскал совсем рядом свою сумку с пожитками. Пальцы сразу наткнулись на пузатый флакон с маслом. Не убирая левой руки с набрякшего члена ведьмака, пальцами правой он скользнул между его ягодиц, пачкая маслом одеяло и все кругом. Геральт заткнулся, почти неощутимо напрягся и накрыл ладонью кисть Лютика на своём члене. Конечно, он не спал. Но и убивать дерзкого поэта, судя по всему, пока не собирался. Пару мгновений спустя, бард почувствовал, как раскрываются и послушно расслабляются под пальцами мышцы ануса. Так пластично, точно ведьмак полностью управлял каждой, буквально каждой частью своего тела. Что, впрочем, было естественным для мутанта. Лютик глухо постанывал на низких нотах и прислушивался к чужому дыханию, ожидая. Он знал, что ищут его пальцы в обжигающем теле под ним — ту точку, которая его самого всегда заставляла балансировать на грани рассудка. И они нашли. Геральт что-то прорычал, сверкнул на секунду пронзительный желтый взгляд, и он плавно, но с нечеловеческим проворством перевернулся на живот, подогнув колени и опершись мокрым лбом о сложенные предплечья. Ждал. Лютик задохнулся от открытости этой позы. Отчего-то было почти больно осознавать, насколько же Геральт ему доверился. Он до конца стянул с ведьмака штаны и отбросил, не глядя. Пристроился, пару раз проехавшись довольно крупным членом по раскрытому входу. Головка свободно скользнула внутрь, но тут Геральт зачем-то зажался, сквозь зубы выдыхая: — Лютик, блядь, твою же ж мать. Погоди. Бард медленно провёл ладонями от бёдер к бокам любовника, склонился и прислонился пульсирующим от напряжения лбом меж его лопаток. Поцеловал. Тембр его музыкального голоса был таким, как если бы он говорил с напуганной лошадью, и ведьмак усмехнулся. — Тш-ш-ш, Геральт. Пропусти меня, ну же. Просто доверься мне, Геральт. Он так часто повторял имя ведьмака. И это было хорошо. Лютик до конца втиснулся во вновь поддавшееся тело, чувствуя, как расходятся от проникновения тесные стенки. Немного приподнял Геральта за талию, чтобы изменить угол и сразу задеть простату, начав движение. Только бы не спустить на первых же толчках — ощущения уже сейчас были практически невыносимы. — Блядь, Геральт, твоя задница такая тугая. Будь мой хер размером с твой, в жизни бы не влез. — Бесстыже прошептал бард, прикусывая солоноватый загривок. Геральт рыкнул и подался назад, ещё глубже насаживаясь на член. Лютик чертыхнулся и начал двигаться, плавно наращивая темп и меняя амплитуду. Бард терялся в происходящем, не вполне понимая, реально ли все это — тёплая, обволакивающая и какая-то свежая ночь, сказочный лес, терпкие запахи в парком воздухе. Он, скользящий внутри впервые такого покорного Геральта, дурной и захмелевший уже от наслаждения. Сонный, жаркий ведьмак, медленные и почти ленивые движения. Дыхание. Глубокий, протяжный стон Геральта прокатился по поляне, когда Лютик увлёк его за собой, меняя позу и входя под другим углом. Он повалил их обоих на бок и сильно согнул одну ногу ведьмака в колене, удерживая её на весу. Размеренно погружался на всю длину, вновь выскальзывая и плавно возвращаясь. Лютик знал, что с каждым толчком задевает простату, извлекая из груди Геральта доселе неслыханные звуки, ощущая мелкую дрожь его тела под руками. Лютику было невыразимо, сверхъестественно хорошо. И отчего-то хотелось плакать — будто струны лютни внутри него предельно натянулись и заныли. Он продержался поразительно долго. Чувствуя постепенное приближение разрядки, бард приподнялся и, не отпуская ноги Геральта, просунул вторую руку под него, снова касаясь каменного члена. Это было слишком. Толчки его стали беспорядочными, рваными. Член Геральта напрягся и он с хриплым стоном кончил, до синяков сжав пальцы на предплечье Лютика. Стенки его ануса мощно стиснули Лютика внутри, а потом — вдруг — стали такими расслабленными, что тот моментально излился в глубине, натянув Геральта до предела. Перед глазами почернело, взгляд сузился до одной точки в размытом туннеле, потом медленно прояснился. Оба рухнули на одеяло. Грудь Геральта высоко поднималась под обнимавшими её руками. Затем он перекатился на спину и чуть повернул голову к Лютику. Хмыкнул. Бард выдохнул и рассмеялся: — Верно ли я понял, Геральт? Это был твой способ показать, что для доминирования мне не требуются бабы? Ведьмак хмыкнул повторно и со всей дури хлопнул Лютика по заднице, довольно щурясь от его вопля.