I'd rather wrestle Satan

Kiss me momma, kiss your boy Bless me well n' luck For I won't be back til' I return I'm gone to old Kentucky

      Город размыт.       Как капля крови в бокале свежего крафтового пива, он плывёт и растекается, замирает клубящейся алой дымкой. Замедленная съёмка, здания не в фокусе, сияние неоновых вывесок и эстетически красивая раскадровка — не хватает только саундтрека. Подобрать его никто не сможет, и не потому что Флетчера здесь нет — к утру единственный свидетель будет мёртв.       Влажные разводы на стекле преображают размазанные контуры Лондона. Капля стекает по неизвестной траектории, разрезает маленькое кафе напополам длинной влажной дорожкой. Вскоре оно остаётся далеко позади, мелькают невысокие дома — автобус набирает скорость. Силуэты зданий плавятся, они лишены чёткости, они расползаются в искажающей действительность влаге и превращаются в уродливые цветные пятна. Как брак на фотографии. Как двадцать пятый кадр. Как эмоция на полотне художника-авангардиста.       Рэймонд не разбирается в искусстве. Он с трудом назовёт по именам хотя бы пятерых авангардистов, и узнает только ту картину, которая висит в гостиной Микки. Узнает, как «эта та, которая справа от камина, над столом». Босс в искусстве не разбирается тоже, но, по наитию, выбирает алмаз из кучи безделушек. Взять, хотя бы, Розалинд — это уже не алмаз, а бриллиант, достойный короля. В этой семье Рэймонд — телохранитель и оруженосец. Ему необязательно шарить в возвышенном, высоком — достаточно уметь считать и прикрывать начальство. А с этим он справляется отлично. Без саундтрека. Без лишней философии.       Рэймонд надевает очки, и улицы обретают силуэт. Как на обратной перемотке кассетного магнитофона, размытые цветные пятна собираются в точные тонкие линии. Лондон, сердце страны, бьётся и задаёт ритм, каждое утро запускает кровоток из живущих в нём людей. И только Рэймонд знает, что за каждым его ударом стоит чья-то жизнь. С каждым новым ударом она обрывается, как перерезанная Мойрами нить. Рэймонд поправляет очки и думает, что без них, в фантастическом близоруком флёре, город выглядит намного лучше. Только красные цвета напоминают кровь.       Куда уж в Лондоне без нотки трагичного символизма.       Не так часто Рэймонду приходится ездить на автобусе. Почти что каждый день он сидит за рулём дорогой машины. Как водитель Микки и Розалинд, или как идеальный исполнитель, которого в любой момент отправят в самый злачный район Лондона. Сегодняшний день — исключение. Сегодняшний день, вероятно, последний. Впереди — Стратфорд, Ньюэм. Звучит как приговор, но травка в кармане греет душу и поднимает настроение.       Рэймонд выходит на нужной остановке, застёгивает верхние пуговицы плаща и вжимает голову в плечи, прячась от пронизывающего осеннего ветра. Моросит дождь, небо темнеет, с севера несёт чёрные тучи — предвестник беды и катастрофы. Рэймонд спускается в подземку, пытается скрыться от жуткой черноты, спешит по пустому тоннелю и пробивает билет. Ветер от стремительно мчащегося поезда поднимает вверх брошенные на полу листовки, распахивает и захлопывает двери — призрачный хаос, устроенный тем самым мужиком из «Привидения». Мама любила этот фильм. А ещё — молодого Патрика Суэйзи. Рэймонд ничего не понимал ни в Патриках Суэйзи, ни в любви, способной разрывать время и пространство, но с удовольствием наблюдал за одиноким призраком в метро.       Счастливые воспоминания о домашних посиделках перед телевизором сегодня неуместны. Рэймонд устраивается в полупустом вагоне и прячет озябшие руки в карманах. Свет мигает, лампы трещат; рядом только пьяный спящий парнишка. Рэймонд прикрывает глаза, думает о том, как Микки расстроится, когда он не вернётся. И, возможно, рассвирепеет, когда его раздувшееся тело извлекут из Темзы. Возможно, захочет отомстить. Микки порой непредсказуем.       — Не, не, не, не, не, не! — слышит Рэймонд подозрительно знакомый голос и лениво ведёт бровью. — Малыш, отойди от дяди и потереби краник в уголке вагона. Мы даже подсматривать не будем, честно!       Рэймонд медленно открывает глаза и видит того самого парнишку, совсем ещё юнца с ножом в руке. Он вовсе не пьян и нацелился на его кошелёк или часы, или на всё, что сумеет стрясти. А на сидении напротив, в тени от мигающих ламп, сидит человек без биографии и имени. Тренер — так он себя называет.       Парнишка, которой ещё не так давно казался пьяным, замирает неподалёку. В его руке блестит лезвие, но сам он выглядит испуганным. Разворачивается к Тренеру, вскидывает нож, словно говоря: «Не лезь, мужик, не лезь».       — Не, не, не, не, не, не! — Рэймонд дразнит интонацию Тренера и серьёзно добавляет: — Не советую, малец. Послушай дядю с лампасами, он дурного не посоветует.       Тренер усмехается. Смотрит на свои ноги и вскидывает брови — ну да, лампасы, и что? Модно и удобно, ты ничего не понимаешь, Рэймонд.       — Заткнись! — рявкает пацан, оборачивается к нему и поднимает нож выше. — Заткнись, а то порежу!       На следующей же станции пацан вылетает из вагона. Неловкий кувырок через спину, болезненный стон, а до закрытия дверей раздаётся крик:       — Приходи в зал! Посмотрим, что с тобой можно сделать!       Рэймонд молчит. Меланхоличная улыбка не сходит с губ всё то время, пока Тренер ловко заламывает пацана и выбрасывает из вагона. Тренер, в какой-то степени, тоже воплощение авангардизма: клетчатый голубой спортивный костюм, нелепое сочетание клетки и лампасов, на носу крупные очки, а на голове стильная шляпа. Он словно собран из кусочков разных картин, но выглядит при этом самодостаточно и гармонично. Дикая смесь. Как героин и водка.       Тренер сидит напротив: вытянутые ноги, руки в карманах куртки. Он смотрит спокойно и расслабленно, не задаёт вопросов и ничего не говорит. Легко покачивается из-за движения поезда, подбородок опущен, а взгляд пронзительный и пробирающий до дрожи.       В сознании крутится назойливая мысль: «Он знает, он всё знает».       — Покажешь пять пальцев? — спрашивает Рэймонд, чтобы разбавить загустевшую тишину.       Тренер поднимает кулак и медленно отгибает указательный палец.       — В смысле? — Рэймонд улыбается. — А остальные четыре раза?       — Остальные четыре раза были для Микки, — отвечает Тренер. — А этот — для тебя.       Как это называется в кино — думает Рэймонд. Кульминация? Нет, ещё рано, она будет ближе к финалу и обозначится сухим, но оглушающим выстрелом. Новый акт? Ещё и первый не закончен. Экспозиция? Или кризис? А может, саспенс? В случае с Тренером не стоит исключать конфликт.       — Чем обязан? — спрашивает Рэймонд, принимая факт того, что и в кино не сильно разбирается.       — Случайно увидел, как тебя чуть не обокрал какой-то сопляк. — Тренер пожимает плечами, и его слова звучат почти достоверно.       — Реально думаешь, обокрал бы? — Рэймонд улыбается и откидывает голову на вибрирующее от движения стекло.       — Нет, — честно отвечает Тренер. — Волновался за сопляка.       И за его руки — думает Рэймонд. За их целостность. Тренер кажется ему странным, непонятным и существующим на своей волне. Он разговаривает голосом улиц, направляет необузданную юношескую жестокость в нужное русло и, как скала, разбивает любое сопротивление. Тренер непобедим и бессмертен, а когда его не станет, улица заговорит его голосом.       — Следишь за мной? — спрашивает Рэймонд. — Ещё с автобуса.       — Увидел тебя и подумал, что такие на автобусах не ездят. — На этот раз Тренер говорит правду. Затем поправляет очки, щурит глаза и добавляет: — Знаешь, что не вернёшься, и решил не дарить своим убийцам машину?       — Она пригодится Микки, — отвечает Рэймонд. — Так и будешь таскаться за мной?       — Я гуляю. Нам с тобой в одну сторону — совпадение.       — Не лезь в это. Тебе ещё «Молокососов» поднимать.       — «Карапузов», — поправляет Тренер.       — Какая разница? — Рэймонду становится смешно. Напряжение отпускает, и даже дышать становится легче.       — Есть разница, — серьёзно отвечает Тренер. — Очень большая, поверь на слово.       Отговаривать его — себе дороже. Есть шанс сбросить этот клетчатый хвост по пути, но Рэймонд не питает напрасных надежд и думает, что умирать в хорошей компании — не так уж и плохо. Будет нескучно. Будет ярко. И будет, кому рассказать эту нелепую, но драматичную историю. Флетчер поднимет бокал, отсалютует и скажет, что будет скучать по говнюку Рэю.       — Я даже имени твоего не знаю, — говорит Рэймонд.       — Я твоё тоже, — отвечает Тренер.       — В смысле? — Удивление не удаётся скрыть ни в голосе, ни во взгляде. — Рэймонд — моё имя.       — Настоящее? — с удивлением спрашивает Тренер, и его брови медленно ползут на лоб.       — Настоящее.       — Сочувствую. — Он выдыхает, качает головой. — Слишком пафосно. Будешь просто «Рэй».       — Рэймонд.       — Рэй.       Рэймонд хочет с ним поспорить, но решает промолчать. Пленку словно отматывает назад — и вот в окно автобуса смотрит уже не Рэймонд, а Рэй. Это Рэй смотрит на размытые цветные пятна, растекающиеся по стеклу, преобразующиеся в сухое аляпистое предзнаменование скорой смерти. Это Рэй ничего не говорит Микки и прощается так, словно вернётся утром. Он задерживает взгляд на Розалинд, на Микки. Он их любит, безумно сильно любит, и позволяет себе долгий взгляд, пьяную полуулыбку и вздох последней боли. Это Рэй покидает их дом, оставляет машину и движется в сторону шумной и активной улицы, чтобы раствориться в ней. Это Рэй вспоминает о «Привидении» и дружных вечерах с мамой. Это всё Рэй, но не Рэймонд.       Тренер встаёт, разрывая кромку темноты, приближается и садится рядом. Достаёт из кармана плеер и наушники, один протягивает Рэю. Тот смотрит на него с сомнением, прикрытым вежливой улыбкой. Оружие ему предлагают, травку тоже, но не музыку. Это слишком по-детски, а он давно уже не подросток.       — Мои парни говорят, помогает. — Тренер проявляет завидную настойчивость.       Рэй выдыхает и думает, как докатился до такой жизни, и берёт наушник. Вставляет в ухо, прикрывает веки. Тренер следует его примеру и нажимает play. Мерный шум движения постепенно разбавляется в водовороте звуков и слов, как песня прощания, как исповедь последней встречи.       Cumberland gap, it’s a devil of a gap       Cumberland gap, it’s a devil of a gap       Они, если подумать, тоже мчат в дьявольское ущелье, откуда уже никто не возвращается.       Kiss me momma, kiss your boy       Bless me well and lucky.       Рэй открывает глаза, когда чувствует движение. Тренер тихо подпевает, сводит брови и пританцовывает, медленно и осторожно ведёт в воздухе руками.       For I won’t be back ’til I return       I’m gone to old Kentucky.       Рэй улыбается. Тренеру даже в этой напускной нелепости удаётся быть естественным. И Рэй ценит, конечно, ценит, что Тренер делает для него. Создаёт атмосферу лёгкости и покоя, поддерживает одним своим присутствием. И Рэю от этого до одури хорошо. Так хорошо, что тоже хочет начать петь и двигаться в такт мелодии, отдаваясь ритму без остатка.       Kentucky she’s a waiting on the other side       Give you the fever, put the daylight in your eyes.       Kentucky she’s a waiting on the other side       Give you the fever, put the daylight in your eyes.       Рэймонд понимает, что его уже никто не ждёт. И на строке: «I’d rather wrestle Satan» внезапно говорит:       — Это про тебя.       — Да, про меня, — соглашается Тренер, поворачивается в его сторону и смотрит глаза в глаза. Он слишком близко, настолько, что ни о каких границах личного пространства не идёт и речи. — Я лучше потягаюсь с Сатаной, но пока что приходится тягаться с охреневшими от безнаказанности ублюдками.       — Я — охреневший от безнаказанности ублюдок, — признаётся Рэй. — И ничем не лучше Сатаны.       — Нет, ты — Даниэль Бун*, — отвечает Тренер, и Рэй ощущает чужое дыхание с привкусом мятной жвачки на своём лице. — Но влюблён ты в Сатану.       Кажется, это о Микки. Рэй усмехается и отводит взгляд. Шах и мат. Неужели так просто?       О да, он безвозвратно влюблён в Сатану.       — Ты идёшь на встречу с Риккардо из банды Стратфорда? — спрашивает Тренер, когда они выходят из метро под покрывало сумерек, сентябрьского ветра и моросящего дождя. Останавливаются неподалёку, чтобы Рэй покурил: последняя в жизни травка — кто вправе отказать?..       — Да, — отвечает Рэй, достаёт самокрутку и протягивает Тренеру.       — Нет, — тот качает головой, — я же спортсмен.       — Точно. Извини.       — И тебе не советую.       — Мне уже не будет хуже. — Рэй закуривает, затягивается полной грудью и чувствует, как божественный яд циркулирует по организму. Голову ведёт, мышцы расслабляются, становится легко. — Откуда знаешь про Риккардо?       — Мальчики нашептали.       Тренер, конечно же, о «Карапузах». Проныры знают всё и раньше всех, никуда от них не скрыться.       — Микки узнает тоже.       — Знаю, — отвечает Рэй и выдыхает серый едкий дым.       — Риккардо не держит слова. Он придёт не один, а пулю ты словишь до начала разговора.       — Знаю.       — Но всё равно идёшь.       — До последнего не теряю веру в людей.       — Скажи спасибо, что у тебя есть я, — внезапно сообщает Тренер. — А то плавать твоей заднице в...       — Темзе.       — ... дерьме.       Рэй удивлённо смотрит на него.       — Умереть дерьмово — плавать в дерьме, — охотно поясняет Тренер.       — Тебя пристрелят ещё раньше, — с улыбкой говорит Рэй. — Поплывёшь первый.       — Без сомнений! — отвечает Тренер и поднимает руки. — Но я же тягаюсь с Сатаной, не забыл? Что мне какой-то там Риккардо.       — Да ты на голову отбитый.       — Поэтому и ношу шляпу.       Рэй смеётся. Смеётся в голос и до слёз, и в эту самую минуту он готов полюбить Тренера не меньше Микки за то, что он скрашивает его последний вечер. За то, что так до одури хорошо. За то, что даже воздух становится чище и свежее. За то, что от влаги на глазах город снова плывёт яркими красками и смешивается с палитрой ночи.       — Пошли, — говорит Тренер. — Провожу тебя к алтарю смерти.       Рэй представляет высокий деревянный алтарь в храме сатанистов, у которого уже ждёт уродливый гнутый скелет с острой окровавленной косой.       — Что ты задумал? — спрашивает Рэй.       — Уравнять шансы. — На этот раз голос Тренера становится серьёзным, и в нём звучат металлические нотки. — Всё будет по-честному.       — По-пацански?       — По-джентельменски. Я тоже джентльмен в каком-то смысле.       Рэй поднимает голову и смотрит на тяжёлое ночное небо. Сумрак окутывает их лёгкой дымкой тумана. Вдалеке раздаётся вой сирен и собачий лай. Рэй думает, ещё не время умирать, и что он не заслужил такого верного товарища. Он опускает голову, кивает и смотрит в сторону.       Город всё ещё размыт.