I'd rather wrestle Satan

      — Моё имя... — повторяет Тренер и, кажется, только тянет время. — Моё имя ничего тебе не даст.       Рэй не удивлён: чего-то такого он и ожидал, но сегодня он хочет откровенности. Особенно если Тренер хочет помощи. Сама ситуация кажется ему до невозможного смешной: они с Тренером стоят по разные стороны стола, а в самом его центре — торт с изящными листиками конопли вместо банальных розочек. Да уж, Тренер и правда постарался от души, ничего не скажешь.       — Тот человек, — продолжает Тренер, понимая, что пришло его время платить по счетам. — Давно мёртв, Рэй.       Давно мёртв. Рэй почти готов в это поверить. Ведь он не находит о Тренере абсолютно ничего, словно его и вовсе не существовало. Слишком много загадок, так мало ответов. Тренер морщится, словно ему физически больно возвращаться в прошлое, словно старые раны не зажили до сих пор, как бы он не храбрился.       — Тот я был мудаком. — признаётся Тренер. — Мне стыдно вспоминать о нём.       — Расскажи мне о нём. Пожалуйста, — просит Рэй. — О том мудаке. Люблю слушать истории про мудаков.       Тренер поднимает на него мученический взгляд. Смотрит долго, выжидающе. Значит, пощады не будет? Не будет. Время песком струится сквозь пальцы, а им двоим некуда спешить. Последние минуты до принятия решений — сразу двух. Тренер садится на высокий стул, смеётся и говорит:       — Жил-был мудак. Успешный мудак, целеустремлённый. Красавец, спортсмен, победитель по жизни. До того был успешен, что рано стал тренером и выпускал одних лишь победителей и чемпионов. Он жил спортом, жил победами своих учеников и ничего больше его не волновало.       — Хорошо, — кивает Рэй. Он не торопит и слушает внимательно, не желая упускать ни единой детали.       — И был у него ученик, — продолжает Тренер. — Четырнадцать лет, перспективный малый, но из проблемной семьи. Отец его бросил, мать спилась, а отчим кажется, кололся. Поколачивал и пасынка, и младших детей. И мальчик мечтал только об одном — вырваться. Он занимался так усердно, как никто другой. Тратил всё свободное время на тренировки, и наш мудак ставил на него всё.       Тренер замолкает и отводит взгляд. Смотрит в окно, в сердце холодной Лондонской ночи. Ночь смотрит на него, отражается в грустных чёрных глазах и в заложившихся на лице морщинках.       — Но? — подталкивает Рэй. — В таких историях всегда есть «но».       — Да, есть, — соглашается Тренер. — Но что-то в его жизни пошло не так. Он стал пропускать занятия, приходил уставший, нервный. Иногда избитый. И наш мудак кричал на него, срывался. А когда мальчик чуть ли не в слезах сказал, что всё в его жизни пошло по пизде, мудак даже не поинтересовался, в чём же дело. Он выставил парня из зала. Уходя, мальчик обернулся и так посмотрел, словно просил, нет, умолял о помощи. Но в тот день мудак всё это принял за капризы.       — Что же у него случилось? — спросил Рэй.       — А я не знаю, — отвечает Тренер, театрально поджимает губы и разводит руками. — Не знаю! Ты думаешь, я у него спросил?.. Вот же ты хорошего мнения о мудаке. Я думал только о победе в тот момент, Рэй, только о соревнованиях. Амбиции — вот, что стояло во главе угла! И я тогда считал, что любые отговорки — просто способ соскочить.       Тренер замолкает, опускает голову, и Рэю кажется, что он слышит вдали звон битого стекла. Чьё-то прошлое — чужая жизнь — бьётся, разлетается на части, на осколки, и впивается в кожу. Тренер даже сжимает руки в кулаки, словно чувствует эту боль, словно ещё немного и на его коже проступит кровь. На его обычно подвижном, но беспечном лице серыми цветами траура и скорби расцветают новые эмоции. Старая забытая боль скребётся изнутри, терзает, прорывается и разрывает не такую уж и прочную грудную клетку. А вместе с ней и маску балагура, к которой Тренер давно уже привык.       Рэю всё это знакомо. Всё это он знает по себе. Если бы когда-то рядом с ним не оказалось Микки — кто знает, что бы было. Микки Пирсон — его двадцать пятый кадр, наказание и спасение в одном лице. Рэй привыкает к своей новой жизни, но помнит обо всём, что осталось в старой. Много ошибок, много боли и много битого стекла. Поэтому Рэй понимает и не осуждает Тренера: всё они когда-то ошибались и переступали через чужие головы и жизни.       — Я ж говорю, — еле слышно добавляет Тренер. — Мудаком был.       — А дальше? — подталкивает Рэй. Он не намерен останавливаться, к тому же, Тренер ему должен. Ведь Рэй отмажет его несмышлёных пацанов и решит их взрослые серьёзные проблемы. У всего есть своя цена, эта — откровение — довольно невысокая. Жаль лишь, что нельзя оставить Тренера в живых.       — А дальше, — Тренер улыбается, но в улыбке этой нет ни радости, ни счастья, это лишь очередная маска, скрывающая рвущуюся изнутри боль, — а дальше его нашли в канаве. Многочисленные синяки, сломанные пальцы, изуродованное лицо, семнадцать не смертельных ножевых, пять таких же пулевых. Смертельное всего одно — в голову.       — Пытали, — догадывается Рэй.       — Долго и со вкусом.       — Из-за чего? И кто?       — А я... — Тренер снова разводит руками, — не знаю! Никто ничего не знает! Никого не нашли, никого не наказали, знакомые и родственники молчат.       Рэй медленно кивает. Ну да, когда работает он, никто точно так же ничего не находит. Правда он не трогает детей. Память любезно подбрасывает мысль: а как же Аслан? А что Аслан?.. Аслан не в счёт, это случайная оплошность. Грёбанный балкон, если бы не он, пацан отделался бы гематомами головы и задницы. Но сейчас речь не о нём. Рэй видит боль у Тренера в глазах и не знает, что сказать. Он давно не сожалеет обо всех, кого убил, не вспоминает тех, кто погиб из-за него. Тренер всё же другой, он хороший. Винит себя в том, чего предотвратить не мог. Уж Рэй прекрасно знает: если бы Тренер вмешался в дела своего мальчишки, то был бы брошен рядом с ним в канаве. Хорошие парни бессильны перед такими говнюками. Это как с голыми руками на медведя. Ты, конечно, смелый, но уж точно не бессмертный.       Вслух об этом Рэй не говорит. Он молчит и ждёт, слушая, как плёнка перематывается назад, отбрасывая их в прошлое. Щелчок, пауза, плей. Срываются замки, распахиваются запертые двери и это уже настоящая антреприза. До того Рэй и Тренер разные, но, кажется, им нравится объединяться ради представления, свидетелями которого будут они сами.       — Говорят, — продолжает Тренер, — тот мудак спился и умер. Может, скурился, может, снюхался, может, всё сразу. Он вёл такой образ жизни, что никто бы ему не посочувствовал и никто бы не помог. Он забросил зал и тренировки, не отвечал на звонки и смс, отказался от учеников, затем и вовсе выбросил телефон. Он продал квартиры, машины, и в городе его уже никто и никогда не видел. Годы вряд ли пощадили его, так что не думаю, что его узнают, даже если встретят старые знакомые. Если ты и найдёшь о нём редкие статьи, то, скорее всего, там будет упоминание, что он мёртв.       Рэй садится напротив и медленно задумчиво кивает. Значит, вот как оно было. Ошибившись раз, Тренер оставил прошлую жизнь, распродал всё, чтобы перебраться в другой город или даже другую страну и открыть зал для трудных подростков. Спасать десятки в память об одном загубленном. У всех и каждого свой путь искупления.       Рэй невольно восхищается: Тренер сумел выбраться из той жуткой дыры, в которую сам же себя и загнал. Сумел порвать с прошлым, когда упал на дно, сумел подняться, чтобы засиять новой звездой на небосклоне разбитых судеб и надежд. Он смог, он справился, чтобы перестать по утрам видеть в зеркалах мерзавца и предателя. Теперь он видит напротив то же самое, но в лице Рэя.       Так они и сидят в тишине и полумраке, защищённые стенами хотя бы на одну-единственную ночь.       — Я не могу их бросить, — шепчет Тренер. — Прости, Рэй, но не могу. И Кевина я тем ублюдкам не отдам.       — Тогда в канаве, вероятно, найдут тебя, — отвечает Рэй. — Микки уже отдал приказ.       — Пусть так... — кивает Тренер. — Пусть так, Рэй, я готов! Готов с того самого дня, как мои пацаны попытались расстрелять Микки в его же машине. Я знал, что при следующем косяке он меня уже не пощадит.       — Ваше счастье, что тогда вы расстреляли похитителей. А то, клянусь, я лично выпотрошил бы каждого!       В голосе Рэя стальные нотки и приглушённый рык раненного зверя. Ну конечно, ведь речь идёт о драгоценном Микки Пирсоне.       — Я это понимаю, — отвечает Тренер. Он и правда это знает.       Они замолкают, но тишина не приносит облегчение. Жизнь словно замирает в этой, одной-единственной комнате, когда как за её стенами кипит жизнь. Это напоминает долгое и неуместное прощание: кто-то должен ответить за случившееся. Если не пацаны Тренера, то он сам. Такова цена косяков и игр с большими дядями. Хочешь жить — не похищай мафиозного босса, разве это сложно? Для карапузов, оказалось, сложно.       Минуты стекают по стенами, оседают в углах и прячутся в тени. За окном давно стемнело, практически не мелькают вспышки фар. Время быстротечно, оно ускоряется, даже если секунды монотонно и с равным интервалом отмеряют ход. Рэй чувствует, что стекает вслед за ними. Его прошлого смывает, оставляя нового безжалостного Рэя, который утром принесёт на алтарь Микки голову верного друга. Поганое чувство, ещё более поганая ситуация.       Тренер внезапно веселеет. Он улыбается, достаёт плеер и наушники — один вставляет в ухо, второй протягивает Рэю. Ровно, как в тот день. Рэй берёт наушник, вставляет тоже. И звучит знакомая уже песня.       Рэй выдыхает и прикрывает веки — им обязательно столь символически прощаться?.. Можно было бы обойтись и без драматургии. Тренер улыбается, качает головой и шевелит губами, молча повторяя ставший пророческим текст. Рэй смотрит на него и растворяется в водовороте слов, принимая исповедь единственного на целом свете друга. Когда-то именно так они и подружились. Теперь же, точно так же, они прощаются.       Cumberland gap, it’s a devil of a gap       Cumberland gap, it’s a devil of a gap       Они снова мчат в дьявольское ущелье, откуда никто не возвращается. Однажды вернулся только Рэй — с помощью Тренера, конечно же, но это было давно, словно в прошлой жизни. Ведь Тренер был свободен, а вот Рэй — нет.       Kiss me momma, kiss your boy       Bless me well and lucky.       Рэй поднимает голову и смотрит Тренеру в глаза. Они молчат и без лишних слов падают в чёртову пропасть, когда пол разверзают трещины, открывая им катакомбы ада. Они оба — всего лишь заложники своих судеб и правил этого мира. Снизу веет жаром, адская пучина ждёт. Находясь наверху, на земле, они, грешники, регулярно кормят чертей на дне.       For I won’t be back ’til I return       I’m gone to old Kentucky.       Рэй внезапно для себя тоже улыбается. Он соскучился по Тренеру. Сколько они не виделись? Месяц? Два? И больше никогда не увидятся. Рэй думает, что может взять под крыло его зал и пацанов. Спонсировать, найти нового тре... владельца, в память о таком удивительном и немного ненормальном человеке. Рэй впервые жалеет, что когда-то он поклялся в верности Микки.       Kentucky she’s a waiting on the other side       Give you the fever, put the daylight in your eyes.       Kentucky she’s a waiting on the other side       Give you the fever, put the daylight in your eyes.       I’d rather wrestle Satan.       — Не дай ему погубить себя, мой ненаглядный Даниэль Бун, — просит Тренер.       — Кому?       — Сатане.       — Брось, ты утрируешь. Никакой Микки не Сатана.       — Сатана. И ты влюблён в него до беспамятства. Ты влюблён в него так, что задыхаешься, даже сейчас, — уверяет Тренер и подаётся ближе, смотрит в глаза. — Ты отравлен им, как своим чёртовым куревом, он в твоих лёгких, в каждой клеточке твоего тела. Он губит и опекает тебя, наказывает и одаривает, я понимаю... но эту твою любовь к нему я ни за что не смогу простить, в отличие от последней пули.       — Предлагаешь мне собственноручно пристрелить тебя? — раздражённо спрашивает Рэй. Этот разговор ему не нравится. Он вообще не любит, когда Тренер начинает говорить о Микки.       — Скорее, прошу об этом, — отвечает Тренер, снимает наушник и кладёт вместе с плеером на стол. — На память обо мне.       Он встаёт, подмигивает Рэю и поправляет кепку. Он проходит в коридор, надевает кроссовки, что-то насвистывает себе под нос и небрежно засовывает руки в карманы своего парадно-выходного клетчатого костюма. Смотрит на Рэя и видит, как следом за ним, за каждым его шагом, клубится тьма и размазывается густая липкая кровь. Они оба не святые и количеством грехов могут даже меряться, но за Рэем тянется особый шлейф.       — Прощай, Рэй, — произносит Тренер. В его голосе и взгляде нет обиды. — Не пропадай.       Он спокоен — знает, что хотя бы его зал не тронут. А его жизнь... а, будь, что будет.       Тренер не цепляется за жизнь — не после всего, что было. Только вот за Рэя чуть-чуть переживает.       Рэй необычайно задумчивый и мрачный. Он стоит поодаль, потерянный и словно сбитый с толку. Он не прощается, ничего не говорит, но не выглядит, как человек, которому нечего сказать. Он чего-то хочет, но чего?..       Внезапно он вскидывает голову, делает несколько быстрых шагов вперёд и уверенно хватает Тренера за отворот дурацкой куртки. Губы находят губы, и Рэй целует страстно, отчаянно, настойчиво. Тренер забывает обо всём, но слышит взрыв — возможно, это разрывается его собственное сердце. Где-то позади остаются Карапузы, очередной глупостью подставившие его, угроза жизни, грехи прошлого. Его руки уже изучают спину Рэя, царапают и сжимают — жадно, надрывно. На периферии сознания мелькает мысль, что для Рэя это измена самому дьяволу — интересно, каким будет наказание?.. Впрочем, сейчас это не важно. Не важнее обжигающего душу поцелуя. Тренер успевает сбросить ботинки, когда Рэй тянет его за собой. Они минуют кухню, длинный коридор и перемещаются в спальню.       Это какое-то дурацкое безумие. Тренер понимает это, когда срывает дорогущую рубашку Рэя, жадно целует его губы, шею, оставляет следы укусов и засосов, царапает его грудь и спину — помечает собой каждый миллиметр совершенного тела. Ему хочется разорвать Рэя, сломать, впитать и собрать заново. Они не прерываются ни на секунду — только раздеваются и целуются — жадно, истерично, до боли. Сейчас существуют только они друг для друга — губы, руки, касания, объятия, звук сминаемых простыней и громкие стоны.       Это грехопадение, манящее само по себе. С желанным человеком оно притягательнее вдвойне, от такого искушения не отказаться. Порыв, когда нет ни мыслей, ни рассуждений, когда жажда пересиливает и растрескавшееся от сухости горло получает первые капли живительной воды. Рэй не вспоминает о Микки, когда разводит колени и стонет под Тренером. Не называет его имени и не взывает к нему в мольбах и покаянии. Сегодня, на эту ночь, он меняет религию, и его разведённые ноги лучшее тому доказательство. Белые брызги спермы броские и до ужаса пошлые. Тренер не смотрит на них, когда падает в кровать и слушает прерывистое дыхание Рэя. Зато внезапно понимает: никакой Микки не Сатана. Он обычный человек, и даже его, совершенного и великолепного можно отодвинуть в сторону.       Они с Рэем засыпают рядом.       Что будет дальше — покажет утро.       Утро наступает резко: бьёт первым лучиком в глаза, слепит, и Тренер капризно морщит нос. Вот бы ещё часок вздремнуть... Он переворачивается набок и видит, что Рэй уж не спит. Они не стесняются друг друга, не прячут лиц и глаз — значит, всё произошло осознанно. Свет растекается по комнате, в воздухе приятно пахнет чем-то сладким. Нужно вставать, собираться и идти... но до чего же не хочется.       — Что будет дальше? — спрашивает Тренер, нарушая убаюкивающую тишину.       — А дальше, — отвечает Рэй, — пока твои засранцы отпускают моего клиента, я иду к Микки и пытаюсь урегулировать конфликт. Идёт?       — А если не получится?       — Получится. Он иногда идёт мне на уступки. И понимает: ты — особый случай.       — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.       — Скажи это своим пацанам.       — А Кевин?       — Выкуплю я твоего Кевина. Правда, отработать придётся лично тебе.       Тренер молчит. Рэй усмехается, откидывает одеяло встаёт и идёт в ванную, не потрудившись натянуть штаны. Он умывается и не сразу замечает, как Тренер подходит со спины. Обнимает его, целует в плечо, запускает пальцы в растрёпанные на затылке волосы и несильно тянет.       — Ты — одна большая проблема, — признаётся Рэй, но блаженно морщится.       — Это не я, а пацаны.       — Да всё одно.       — Ну, как одно. Ты ж со мной спишь, а не с ними.       Рэй оборачивается и смотрит на него скептически.       — Отработаешь, — повторяет он. — Лично.       — Сколько угодно раз, — отвечает Тренер. — И как давно ты решил, что оставишь меня в живых?       Рэй неоднозначно ведёт плечом, не отвечает, но стыдливо отводит взгляд.       — Засранец, — выдыхает Тренер. — Ты ещё вчера всё с ним решил! Поэтому Микки ничего не сказал, когда вышел от тебя!       — Возможно, — легко отвечает Рэй и внезапно становится серьёзным: — Я не предам тебя и не брошу. Ты единственный, кто вытащил меня, когда я был готов упасть.        Тренер молчит. Он лишь улыбается и качает головой.       Они одеваются, приводят себя в порядок и завтракают странным тортом с листиками конопли вместо розочек. Рэй заваривает кофе со вкусом солёной карамели, а Тренер обещает, что придёт вечером. Они оба впервые не ощущают себя одиноко.       Рэй смотрит в окно — на улице моросит утренний очищающий дождь.       Город снова размыт.       Со спины Рэя обнимают сильные надёжные руки.