Я ненавижу своего соулмейта!

Глава 3

Как гордый орел

Громкая музыка била по ушам, заставляя внутренности содрогаться под бит. Стены клуба, в который нагрянула новоиспеченная команда импровизаторов, пестрили пятнами прожекторов и белёсыми зайчиками от шара. Народу было столько, что, казалось, стены не выдержат и лопнут, а толпа вывалится на улицу и даже не заметит, продолжив дальше веселиться на обломках в свете огней города. Пятеро мужчин во главе с Волей с горем пополам пролезли к лестнице, ведущей на второй ярус, откуда открывался вид на весь танцпол. Тут было спокойней, не было никакой давки, и воздуха было куда больше. Их столик располагался прямо у перил, обставленный с трех оставшихся сторон диванчиками, которые издалека напоминали надувные. Один из прожекторов был прикреплен за перегородкой, поэтому можно было даже не беспокоиться, что свет от него попадет прямо в глаз. Арсений сел в дальний угол, стараясь не утонуть в диване. Антон же ситуацию не просёк и заземлился так, что колени были чуть-чуть ниже уровня плеч. Активно заерзав, мужчина старался как-то поправить свое положение, но в итоге сдался, откинув голову на спинку. — Сейчас бы еще пуфик под ноги и вообще кайф, — протянул Матвиенко, поудобнее располагаясь на диване напротив. Антон попытался дотянуться до шота, но попытка не увенчалась успехом — зеленоглазый вновь откинулся на спинку. — Вот блять! — вскипел он, не оставляя попыток спасти свою задницу из диванного плена. — Говори за себя. Я, видимо, из этого болота без посторонней помощи не вылезу. — Значит будешь ждать своего принца, лягушка. Рано или поздно чья-то стрела попадет и в твое болото, — отозвался Арсений, молча наблюдавший за неоправданными усилиями нового коллеги, который уже тянул клешню к нему. В мгновение на плече ощутимо потяжелело — не иначе как из-за большого количества железяк, которыми были увешаны руки Шаста. Еще мгновение и Арс так же увяз в болоте. — Пока всякие сучки да ветки прилетают. Ни одной стрелы, ни одного принца, — шикнул Антон, все же добравшись до шота и опустошив его. — Ну, видимо, твой избранный умный человек и в одно болото с тобой не сядет, — брякнул Попов и только потом понял, что сказал. Но было уже поздно: брови Шастуна опустились ниже, губы подтянулись в одну линию, дернулась скула. В зеленых глазах шатена нешуточно разгорались огоньки ведьминого пламени. Пальцы руки, мирно лежавшей до этого времени на спинке дивана, замерли, как будто сжимали шею собеседника. — Никогда. Усек? Никогда не упоминай при мне этого ублюдка, — прошипел сквозь зубы зеленоглазый, после ударил по тыльной стороне спинки дивана, поднявшись под лязг браслетов. — Я на перекур. — Первая семейная ссора? — посмотрев на друга, решил уточнить Сергей. — Что б я знал, — отозвался голубоглазый, отходя от шока и наблюдая, как высокий силуэт торопливо спускается с лестницы, а после макушка пробирается сквозь толпу танцующих. Стоило ему прикрыть глаза и откинуться назад, как перед ним вновь вырисовывалась гримаса злого Шастуна, поблескивающие в полумраке глаза. Сердце снова учащенно забилось, но на этот раз уже не из-за подступившего испуга. — Блять... — прошевелил губами Попов, поднявшись с дивана. — Я сейчас. — Какие-то они странные. Оба, — проследив взглядом за другом, констатировал Сергей.

***

Уличный воздух отличался от воздуха в помещении. Прохладный, сравнительно свежий, он был настоящим спасением для Шастуна, пытавшегося привести мысли в порядок. Почему этот день не мог закончиться нормально? Почему обязательно нужно было вылезти этой теме про родственные души, в частности про его? Про человека, которого он столько лет пытается забыть. Зачем помнить человека, который, скорее всего, не помнит тебя? Ведь не помнит же. Если бы помнил — появился бы хоть раз. Но комната с камином была все так же пуста и разгромлена. Мужчина прикурил сигарету, выпуская клубы дыма в воздух. В голове всплыли давние, но незабытые воспоминания — его крики и мертвецкое спокойствие соулмейта в ответ. Глаза по-детски защипало не то от подступившей обиды, не то от едкого дыма. Он вспомнил, как впервые увидел те голубые глаза, как в голове возникали избитые сравнения. Такие красивые, глубокие, как океан, когда тот думал, холодные, как застывший пруд, когда злился, и ясные, как небо, когда был счастлив. Совсем как... Шастун округлил глаза, подавившись дымом от внезапной догадки. Совсем как у Арсения? Нет, нет, нет! Полный бред! Это не может быть один человек. Его родственной душой никак не может быть Арсений Попов, по которому, скорее всего, сохнут все представительницы женского пола. Нет. Не может и точка. Не бывает так в жизни. Сделав последнюю затяжку, Антон кинул бычок в урну. Простояв на улице минут 10, он ощущал, как заметно похолодало. С недоверием посмотрев на двери клуба, из-за которых по-прежнему доносились звуки музыки, Шаст шагнул вперед, покидая до неузнаваемости тихую улочку. Нужно было еще помыть руки, мало ли кто не переносит запах табачного дыма. Тем временем окурок, догоравший в урне, прожигал дыру в какой-то бумажке, которая тотчас потухла.

***

Поспешно сбежав с лестницы, перепрыгивая иной раз ступеньку или две, Арсений как можно быстрее хотел спрятаться от всего. От шума музыки, людей, духоты, своих мыслей. И если от первого, второго и третьего его немного, но все же спасала уборная, то мысли наоборот плодились, как кролики. Сам обладатель бездонных голубых глаз надеялся сейчас лишь на то, что никакие «кролики» не заперлись в одной из кабинок. Ему и без того было жарко. Это, конечно же, официальная причина. А неофициальных было две. Во-первых — образовавшийся стояк, кто ж знал, что эта зеленоглазая шпала может настолько его завести, впав в состояние полнейшего негодования. В последний раз, когда тот злился, Арс не испытывал ничего, кроме сожаления. Да и вообще тот был еще ребенком. А к числу педофилов, даже тогда, Поповский себя не причислял. Вторая причина носила более личный характер. Хотя казалось бы: куда еще? Попов совершенно не хотел вторить чьим-то охам-ахам — лучше в соляру завывать, тем более с наружи не слышно. И на его удачу никого не приперло, а его самого уже распирало в области ниже ватерлинии. Проскользнув в первую кабинку, граф опустил крышку трона (провалиться в дырку как-то не хотелось, ощущений хотелось, а провалиться — нет) и примостился сверху. Молния брюк с трудом поддалась дрожащим от нетерпения пальцам. Перед глазами замаячили цветные круги, как будто какой-то додик намеренно светил в упор прожектором. Рука заскользила по длине, круги начали расплываться, а после собираться в картинку. Злющая гримаса Шастуна медленно перемещается с дивана под стол, одними зубами расстегивая ширинку брюк. Мир вокруг моментально замирает. Замирает диско-шар, замирают прожекторы, танцующие люди, ребята, сидящие с ними за одним столом. Останавливается музыка, и от тишины начинает звенеть в ушах. Зеленые глазищи все так же сверкают в полумраке, от чего сердце Попова готово сию же минуту выпрыгнуть и умчаться куда-нибудь, лишь бы подальше от этого разврата. Голубые глаза же напротив ловят каждое движение партнера. Как шершавый язык проходится от основания до головки члена, как пухлые губы накрывают ее сверху. Антон мило морщится, опуская голову с каждым разом все ниже и ниже. В уголках глаз скапливаются слезинки. Конечно, ведь раньше ему не приходилось заниматься подобным. Во всяком случае Арсению нравится так думать. А еще Арсению нравится призрачная надежда, что они все же могут все исправить. Что он может все исправить. Но пока это лишь игра воображения, не более чем картинка, которую рисует возбужденный рассудок актёра. Помещение мужского туалета наполняют хлюпающие звуки и вторящее им тяжелое дыхание, моментами срывающееся на что-то среднее между хрипом и стоном, в попытках заглушить которое мужчина раскусал себе нижнюю губу. Хватая губами недостающие порции воздуха, Попов последний раз провел рукой по возбужденному органу. С нежеланием Арс все же открыл глаза, чувствуя вязкую субстанцию на руке, и штаны, конечно же, тоже были в ней. Вытерев руки, и не только, туалетной бумагой, актер поспешил выйти из кабинки и пристроиться у раковины, что б окончательно оттереть пятна с темной ткани брюк. Кто б ему, тридцатилетнему мужику, сказал, что он будет подобно подростку запираться в туалете, что б подрочить. Даже не оттрахать какую-то дамочку, а подрочить на другого мужика. Послал бы на три веселые буквы великого и могучего. — Как гордый орел на вершине Кавказа, я гордо дрочу на краю унитаза! — послышалось знакомое ехидство. Подняв взгляд от раковины на источник голоса, Арсений почувствовал, как сжалось очелло и дернулся глаз. Левый. На него с другого конца кабинок пялили две зеленые Шастуновские плошки. — Твою мать...