be lightweight, when i roam

      Надпись появляется вскоре после того, когда они со Стефаном целуются.       Незаметная и тонкая, она возникает у Малефисенты на внутренней стороне руки, чуть выше кисти. Это хорошо, это очень хорошо — говорят, эти слова являются символом родственных душ. Каждая половинка в паре может прочесть на своей руке слова, впервые сказанные им их любимым. «Может прочитать», потому что Малефисента читать не умеет. В этом приходится полагаться на Стефана. Тот с широкой улыбкой, блестящими глазами читает завитушки на её руке, проводя пальцем.       — «Я просто мальчик»! Это то, что я сказал!       Удивительно. Родственные души находят друг друга не так уж и часто — если верить словам Робина и Стефана. Когда большинство населения не умеет читать, а браки между бедными крестьянами, считающими каждую копейку, просчитаны не хуже династических союзов королевских вельмож, мало кто задумывается о поиске второй половинки. На Болотах этому тоже не уделяется большое внимание — здесь грамотность распространена не больше, а магия никому не мешает делать выбор в пользу того, кто приглянулся, есть у него твой знак или нет.       Но они со Стефаном — другое дело. Им всегда есть, о чём поговорить, они часто помогают друг другу, в компании человеческого мальчишки всегда весело и немного приятно неловко. Стефан мечтателен, амбициозен, не по-крестьянски честолюбив и не боится испачкаться. Чем бы он не зарабатывал на жизнь у себя на стороне, вряд ли это даётся ему легко. Этим он достоин уважения, как и своей благородной скромностью. О себе он почти не говорит, наверное, и не надо — Малефисента может помочь и без лишних подробностей. Возвращается домой Стефан всегда с подчиненной одеждой и горстью спелых плодов с щедрых деревьев — за это фея получает ожерелья из камней, комплимент или — когда дела заходят дальше — поцелуй. Последнее, конечно, приятнее всего, но это не главное. Главное то, что их жизни подчиняются общей цели: восстановление мира между королевствами. Надежда, не унывающая в душе волшебницы, сближает её со Стефаном, как мысленно сближает с родителями.

***

      Когда между их встречами лениво протекают недели, Малефисента нет-нет, да заглядывается на надпись на руке. Какой же корявый, гляди, почерк у Стефана! Буквы дерганные, угловатые, будто перо совсем не слушалось владельца. И когда только Стефан выучился читать и писать! Вместе с тем он мог и не уметь — она же не умеет, и всё же её слова оставили след — довольно изящный, стоит сказать — на его предплечье. Приятно думать, что, даже будучи настолько далеки друг от друга, они вдвоём связаны такой великой, крепчайшей силой. Малефисента влюблена — теперь в этом нет сомнений. Ждать новой встречи становится с каждым разом всё мучительнее, и фея находит, с изумлением, что Стефан поселился в каждую её мысль, более того — в каждый предмет вокруг. Небо напоминает цвет его глаз, шум листвы, защекоченной утренним ветром — его смех, прикосновение к стволу молодого деревца напоминает о грубоватых стёртых мальчишечьих ладонях. Кажется, он не оставляет её и во снах — фея не всегда вспоминает содержание своих грёз, но просыпается с ощущением неземного спокойствия. Конечно, оно довольно скоро обрывается, стоит только задуматься о грозящем ожесточении боёв с людьми, но даже тогда нечто светлое теплится внутри, надежда. Если они со Стефаном достаточно умны и добры, чтобы понять бессмысленность войны, то, значит, и остальные смогут осознать то же самое.       Стефан говорит, что продвигается по службе во дворце — мысль одновременно пугающая и абсолютная экзальтирующая. Чем ближе он к королю или кому-либо ещё там, наверху, в их странной пирамиде людей и должностей, тем скорее его идеи смогут повлиять на людей при дворе. Почти ничего не остаётся, кроме как надеяться на это, не получая ни подтверждения, ни опровержения, прожигать взглядом далёкий дворец, со всех сторон серый, каменный, остроконечный, проводить пальцами лишний раз по знаку на руке и закрывать глаза на ночь, уже чувствуя, как разливается нечто тёплое под веками.

***

      Он возвращается с предупреждением — и всё прощено.       В объятиях любви тепло, как ни в одном гнезде, крылья за спиной просто трепещут. По озеру пробегают блики серебряной мудрой луны и её неподвижных сестер-звёзд. Они говорят о разных вещах: о людях и о Болотах, о её друзьях и их нескончаемых приключениях. О любви. Удивительно, как только всё больше разрастается, растекается, как тёплый сладкий напиток, чувство от долгой разлуки, раздумывает Малефисента медленно, в полудрёме, вместе с тем ликуя, что эта разлука подошла к концу.       Утром любовь погибает от тяжёлых ожогов.       Малефисента не плачет — однако же, сколько горечи, сколько злости, сколько удивления, в конце концов, приносит одна только колкая мысль: и он её родственная душа! Ничего не имеет смысла. Зачем нужен был знак, зачем эти слова, зачем эта связь, если даже твоя родственная душа способна тебя предать — предать так бессердечно, жестоко, изощрённо. К чему бессмысленные надписи, если даже они — не обещание, не гарантия?       Она находит себя почти благодарной за холодную погоду, за длинные рукава своего тёмного наряда — иначе каждый раз взгляд её цеплялся бы за наглую ложь, выжженную на руке, как клеймо на животном, насмешливое и унизительное. Особая связь, дарованная судьбой? Любовь? Вот она, кровоточащая, запёкшаяся, на её спине — её любовь — самые громкие слова, которые Стефан мог произнести.       Дорога к руинам длинна и извилиста, закатное солнце — горячая кровь. Стены бывших колоколен угрожающе тверды. Серые, чудом не разрушенные северным ветром и водой, они встречают её холодной благосклонностью, и она принимает их каменное объятие. К вечеру окружающая действительность и вовсе теряет всякие краски, утопает в сером, синем, тускло-зелёном. В особенности много чёрного. Горы впереди, когда-то распластанные перед её взором, почти ровесники, возвышаются теперь сурово, неласково; деревья, населённые её друзьями, не смеющими и предположить причины такого резкого изменения погоды, лишаются очертания, теряются друг в друге. Небо свинцовое, закрывающее звёзды, пожирающее луну — её единственную свидетельницу. Когда Малефисента летала- когда- когда Малефисента летала, серебристый свет ещё мог пробиться к её рябине на склоне обрыва. Теперь на этот обрыв не вернуться. Всё вокруг черно. Всё пусто.       Карканье — на чёрном фоне выступает чёрный ворон. Туча, что луну закрыла, уплывает — лунный свет падает на смоляные перья, на большие крылья.       Как некстати. Как же больно.       Ветер его гонит прочь.       Чёрную фигуру тут же подгоняет шумный ветер, и проклятый очевидец с граем улетает вдаль.       Снова тонут и руины, и природа в тихой грусти, грусть сменяет горечь злости, а её сменяет скорбь.

***

      Что ею движет превратить птицу в человека — неизвестно. Отчасти хочется спасти невинную жизнь: вопящая бестия попалась в силки — сама виновата, конечно, и всё же. Карканье уж очень режет по ушам и прерывает иначе спокойную прогулку и некстати напоминает о жестокости человеческого рода — тема, забыть о которой и была цель прогулки. Звучит птица жалобно — даже не понимая её языка, можно расслышать крики о помощи.       Отчасти — эта мысль зарождается, когда Малефисента и этот без пяти минут человек с нервной внимательностью осматривают друг друга, оба не подставляя спину — хочется и извлечь какую-нибудь выгоду. Глаз у ворона прищурен, взгляд нахальный — он проныра, а таким, не шибко робким, место самое в шпионах. Вот и будет соглядатай, размышляет Малефисента, потому что, если её догадки касательно будущности Стефана верны, он ей понадобится.       — Почему я в этом уродском обличье? — дерзит он первым делом, как только получает человеческий язык.       Но томится он недолго — всё равно его болтовню выдерживать дольше пары минут невозможно. Удивительно, как вовсе существо без языка оказалось способно говорить так много.

***

      Малефисенте нравится быть злодейкой.       Мало что может сравниться с ощущением власти, контроля, обжигающим кончики пальцев, точно так же, как клубы дыма и языки изумрудного пламени. Приятно чувствовать себя в состоянии разрушить чью-то жизнь до основания.       На секунду становится виден смысл и даже некий изворотливый замысел в том, что неведомые силы избрали их — Малефисенту и Стефана — друг для друга. Их связь не имеет ничего общего с любовью — но это связь, крепкая, непроходящая, как болезнь. Если ей суждено знать нового короля Персефореста, как никому иному, то она может ранить его, как никто другой. Ранить его, как он ранил её. Пусть страдает за тот ад, на который она отныне обречена! Они связаны? — прекрасно. Пусть же мысль о ней ни на мгновение не покинет его сознание, пусть преследует по сумрачным холодным коридорам, как призрак, пусть, как кандалы, приковывает к месту, как он приковал её к земле.

***

      Диаваль отмалчивается — удивительный случай. Пусть думает, что хочет — не хватало только ловить осуждение в глазах безмозглой птицы. Их внимательный блеск мешает смаковать победу — мысли почему-то склоняются к деталям, на которые ранее просто нельзя было взглянуть ввиду недавности событий, их слишком яркой эмоциональной окрашенности. Теперь же Малефисента к собственному раздражению находит себя вспоминающей, например, лицо королевы Лейлы. Её ужас достоин похвалы: она хорошо сыграла в этой пьесе — прекрасная роль глуповатой радушной, а потом изумлённой жены и матери. Отчего только за неё вечно цепляются мысли, неясно.       Дальше — хуже. Ворон, похоже, уставший от собственной игры в молчанку, подсаживается ближе, хоть и по-забавному несмело. Малефисента нынче в хорошем духе — она проводит ногтями по его голове, доходит до шеи, складывает пальцы в кольцо, несильно сжимает. Он — надо похвалить его реакцию — клацает клювом тут же, приводит в действие крылья, поднимает крик. Она хищнически улыбается — но руки порхают от шеи к спине, и двигаются уже медленнее, спокойнее. Зверя это не успокаивает: плечи под пальцами всё ещё напряжены, перья на голове встали дыбом. Фея приглаживает их пальцем, спускается вниз — и внезапно вспоминает, как делала нечто похожее на крестинах. Не сказать, что хвастанье новоиспечённым лазутчиком входило в её планы — в конце концов, этому же лазутчику приходится пытаться незаметно проникать в замок ежедневно; нет, это, скорее, произошло само собой (как и выбор веретена как орудия убийства, в чём она не признается никогда и никому даже под пытками). Вошла в тронный зал Малефисента в одиночку: ворон, по обыкновению необыкновенно тщеславный, спикировал на кончик посоха чуть позднее, делая из этого отдельное шоу. Тогда она тоже погладила его перья — теперь она точно это помнила. Осталось только понять, почему.       На секунду — когда мысли о королеве Лейле и Диавале залетают в голову одновременно — ей кажется, что она знает ответ, но он не подходит новому образу преступной бездушной мучительницы, более и более притягательному с каждым днём, поэтому отметается. От птицы руки она отдергивает тут же, и она, по-видимому, всё-таки не на шутку напуганная, не теряет времени, чтобы пересесть на ветку выше.

***

      Проходит время, Малефисента учится, Малефисента узнаёт вести из людского мира, Малефисента предаётся воспоминанием и приходит к занимательным мыслям.       Во-первых, Стефан не умеет читать — никогда не умел. Это становится очевидным, когда голодный прислужник после долгого дня слежки и патруля пожирает горсть винограда и не прекращает болтать. Всё самое важное с технической, военной точки зрения он выдал ещё днём после утреннего рейса, а вечером обычно рассказывал что-то повседневное, чтобы скрасить в ином случае тихий вечер. Пташка со смехом пересказывает уроки чтения, которые даёт королю кто-то из грамотного духовенства, не упуская возможности пошутить над интеллектуальными способностями первого. Учёба страшно затягивается по его вороньим меркам. Сам он, конечно, уже давно бы научился, достань он только бумаги, по которым король читает, усядься он только перед ними, найди он время и так далее, и так далее.       Как феерически быстро бы ворон освоил чтение, дай ему только возможность, пока не имеет значения. Стефан не умеет читать — а значит, он не мог прочесть надписи. Его слова — ложь. Это мысль первая.       Мысль вторая возникает, когда ей где-то вдалеке видится проходящий Бальтазар — большой, статный, лохмато-зелёный, образцово красивый. Она вспоминает, как он стоял за её спиной на заводи драгоценных камней, за водопадом, в тот день, когда она впервые встретилась со Стефаном. Всё же разбойник был неправ, назвав его мерзким.       Он назвал Бальтазара мерзким! — проносится вдруг в голове, и слова Стефана откликаются насмешливым эхом. «Они намереваются убить меня. И, между прочим, мерзко выглядят» — крикнул он тогда из-за кустов. И это были его первые слова. Даже не те, что он «прочитал» на её руке. А значит, его ложь ещё абсурднее, чем могло показаться. Это мысль вторая.       Мысль третья формируется, когда несносная птица всё же возвращается на Топи с внушительным свитком в когтях, по виду тяжелее собственного пернатого тельца. Записи с урока письма и словесности. Диаваль демонстративно корячится перед ними целый вечер, скручивая и раскручивая длинный лист — особенно занятно наблюдать за его всё ухудшающим выражением лица — пока это занятие ему не надоедает, и он с первыми сумерками не просится домой. Малефисента отпускает слугу, свободного от поручений до завтрашнего утра, и, когда его чёрная фигура совсем растворяется в вечернем небе, неспешно, неохотно тянется к бумаге.       Умение читать не ценится, но зря, размышляет она, вглядываясь в то место, на котором остановился предыдущий читатель. Ей легче, чем могло бы быть — ворон учился вслух, и теперь по памяти можно было сопоставить то, что она услышала, с теми каракулями, что красуются перед ней. Интересно, это почерк Стефана, или ему не дозволили портить ценный материал?       Проползает ещё пара недель совместных — к полному неведению Диаваля — занятий, и к концу их Малефисента может, скажем, не прочесть, но сопоставить кое-где буквы со звуками, что они должны в теории обозначать. Кое-где, в данном случае — это на её руке.       «Будь легка», — гласит — оказывается — группа неровных чёрточек и завитков.       Что ж, это что-то. Своего «истинного», сдаётся тогда, она ещё не встретила. Забавы ради она даже принимается представлять себе ситуацию, в которой можно будет сказать такую глупость незнакомцу, но ни одна не выглядит правдоподобно. Невозможно представить и того, с кем ей «повезёт» обменяться такими речами. Отчего-то — по привычке, неопытности или по другой причине — воображение рисует лицо очень размытое, без каких-либо черт, только напоминающее Стефана, а значит, раздражающее дальше некуда.       «Будь лёгкой»! И что это только должно означать?! Бессмыслица.

***

      Её слуга — прекрасный шпион и отвратительный человек.       Он узнаёт о поручении короля Стефана — даже язык не поворачивается — своего ненаглядного проклятого дитя самой ушибленной в голову троице феюшек, возможно, раньше, чем сами феюшки. Шпион, ещё раз, прекрасный. Здесь он тоже не забывает похвастаться своей даровитой головой — блеск его интеллекта в данном случае заключается в том, чтобы осуждать каждое действие короля Стефана. Малефисента какое-то время потакает — всегда приятно ненавидеть кого-то вместе. Но очень скоро лакей переходит от мысли о том, что из Стефана ужасный правитель (сжёг все прялки и обрёк свой народ на бедность, потому что даже богатые туалеты короля не шьются сами собой), и о том, что из Стефана ужасный стратег (объявил волшебным существам войну и нанял троих ухаживать за своим ребёнком, подвёргся атаке феи и поселил дочь в её шаговой доступности) к мысли о том, что и отец из Стефана пока не очень.       Он же отец, пищит он со своего места на траве у дерева. Солнце клонится к западу, меняется от серого к тёмно-серому — такая погода стоит третий месяц. Он же отец, пищит он, как он мог отказаться от своей дочери? Ей отмерено ещё шестнадцать лет жизни — так не могла ли она хотя бы этот срок провести, окружённая любовью своей семьи? Ведь это тоже любовь, доказывает он, а значит, останься девочка с родителями, через шестнадцать лет её бы пробудил поцелуй любого из них.       Его послушаешь — так король Стефан лишил свою дочь последнего шанса на спасение. По правде говоря, Малефисента и не допускала возможности того, что проклятую может спасти кто-то из семьи, но это казалось таким очевидным, что удивительно, как птица вообще подумала в первую очередь о родителях. О родительских чувствах короля Стефана Малефисента заботилась лишь тогда, когда они были ранены.       Ей не нравится, на какие мысли наводят слова лакея. О том, является ли родительская любовь истинной — в конце концов, откуда ей знать? Её родители не оставили о себе и воспоминания, погибли слишком рано — а всё из-за людей. Не нравятся парадоксы в собственных мыслях: ведь если она хотела ранить короля потерей дочери, значит, предполагала, что тот её любит? Но он не может её любить — любви не существует. Но если её не существуют, зачем существуют знаки на руках?       Иногда ворон очень её злит и сам не знает этого.

***

      Час от часу не легче. Диаваль ещё и предатель.       Очень глупо с его стороны было надеяться, что Малефисента не замечает закономерности. Он доносит на короля, ведёт себя нарочито отвратительно (например, пытается съесть однажды при ней червя) или сходит с темы и рассказывает байки о собственной жизни, заинтересованность Малефисенты в которых можно измерить в напёрстке, зарабатывает превращение в птицу и тут же со скоростью молнии удаляется в направлении скошенного домика с водяной мельницей.       Некомпетентность пикси в воспитании ребёнка, конечно, даже не ставится под сомнение — но неужто птичка думает справляться со всем парой скрюченных лапок?       Сначала она наведывается из злорадствующего любопытства — посмотреть, как мается бедная птичка, превратить его случайно в человека прямо в воздухе. Отчитать за периодическое исчезновение, в конце концов. Потом она наведывается, потому что девочка болеет (как оно случается, если случайно проглатываешь паука) или ещё хуже — плачет, да так громко, что остаётся только завидовать крепчайшему сну её новоиспечённых тётушек лестницей выше. От визита к визиту чудище отчего-то успевается меняться радикально: то она еле лежит на животе, поднимая голову, то она уже неясно, но уверенно орёт на всё, что видит — в особенности на Диаваля.       Тот из ворона превращается в голубя и, как любой голубь, воркует. Вряд ли мир прежде знал о таком богатом разнообразии звуков, способных складываться где-то там у них в горле. Тихий клёкот, клацанье, карканье, цоканье, свист, воркование, щёлканье — у ворона много козырей. И всё же часто он повторяет одно и то же: один звук повыше, другой чуть пониже. Повторяясь, они составляют трель. Видимо, в силу привычки девочку успокаивает и это.       Шутить над этим быстро надоедает разве что потому, что именно на шутки о своём «пении» пернатый отчего-то искренне обижается и садится на самый верх, под потолок — и почти тут же чудище, как заговоренное, начинает пронзительно визжать, так, что уши закладывает. Несносная птица прохлаждается какое-то время ещё на пьедестале, прежде чем с видом победителя опуститься обратно в детскую люльку.       Переход происходит постепенно. Сначала слуга перестаёт скрывать свои отлучки, затем просится пойти в теле человека для удобства, и в определённый момент — девочке тогда идёт десятый год — Малефисента находит себя и Диаваля слоняющимися мимо сугробов к дому с девочкой иной раз несколько дней подряд. Птица залетает в окно чердака, отпирает дверь с внутренней стороны (это — нововведение: поначалу троица и не думала запирать дверь, пока сообщник случайно не оставил после себя слишком убранную комнату, и феи насторожились) и впускает фею. Она обращает его в человека, щелчком пальцев отправляет всех нянек в волшебный сон, чтоб наверняка, и всю оставшуюся ночь до рассвета они могут проводить в относительном спокойствии.       Если Аврора спит и не нуждается в помощи, Диаваль делает то, что со временем научился делать, по мнению Малефисенты, лучше всего — стирает следы очередных вопиющих ошибок тётушек вроде растёкшихся тортов, лоскутов ткани и заброшенных даже самими пауками паутин — пока Малефисента наслаждается относительной мягкостью узкой незанятой постели на первом этаже или неторопливо наливает себе из припрятанного под лестницей бочонка пинту грюйта (возможно, единственная хорошая вещь, придуманная людьми). Чаще всего же Аврора не спит, и тогда Диаваль делает то, что, уже по своему мнению, делает лучше всего — поёт. Сначала он не добирался до слов, только мурлыкал под нос мотив, медленно покачивая кроватку — это, наверное, был первый и последний раз, когда фея увидела, как её паж стесняется. Сейчас же, месяцами позже, боязнь отступила, и ворон мог иногда действительно что-то начать напевать, но очень тихо, несмотря на отсутствие опасности и поддержку аудитории.       Талантом певец, однако, блещет нечасто — сам говорит, что просто не знает достаточно песен, но, скорее всего, дело в чём-то ещё. В основном Диаваль делает то, что объективно делает лучше всего — чешет языком.       Ему нравится рассказывать о своей молодости тоном видавшего виды старца, нравится вспоминать о детских шалостях над городскими гусями или даже людьми. Монолог превращается в диалог, Малефисента, не называя имён, рассказывает о шутках Робина, избегая частей, где участвовал Стефан. Однажды — наверное, в тот день особенно в голову ударяет эль (у феюшек меняются гастрономические пристрастия) — она замечает, что они могли бы стать друзьями, если бы встретились в детстве.       — Лет двадцать назад, быть может… — протягивает она, кутаясь в мех. На улице морозно, а в доме нет дров, потому что Нотграсс, Фислвит и Флитл имеют одну голову на всех трёх.       — Может б- Двадцать лет назад? — брякает ворон, буквально поперхнувшись воздухом. Тело его рывком подаётся назад и, наперевшись на ларец, присаживается аккуратно сверху. — Тебе двадцать лет? — изумляется он, и начинает тараторить: — Нет, больше двадцати, если ты уже…       — Больше тридцати, Диаваль, — изрекает фея с довольной ухмылкой.       — Тридцати?! — вопит тот в ответ, вылупившись глазами на неё, словно в попытке отыскать на её лице следы течения трёх десятков лет жизни или ожидая, что она иным способом подтвердит свои слова. Два уголька бойко скачут вверх и вниз, вбирая в свою темноту её фигуру; кажется, впервые он смотрит на неё так. — Тридцати… — качает он головой, закрываясь рукой — абсолютно искренне.       — Полно, Диаваль, тебя не учили не измываться над чужим возрастом?       — Да у меня тут мир рушится! — блеет он, сдвигаясь на крышке ларца.       — Тебе-то самому сколько лет? — он неопределённо мычит в ответ, почёсывая пернатый затылок, наверняка усиленно и безуспешно мобилизуя все свои умственные способности на подсчёт и состыковку. — Сколько тебе было лет, когда мы встретились? — вопрошает она в нетерпении. Пару секунд он ещё думает:       — Мне шёл пятый год, — отвечает он после на выдохе. Судя по тону, в его понимании это очень много.       — Ну, поздравляю, ты ещё совсем ребёнок, — поддевает колдунья, наблюдая, как мир для ворона встаёт на свои места и к лицу возвращается обычное насмешливое самоироничное выражение. — Беру слова о дружбе назад. Я наверняка родилась раньше, чем встретились твои родители.       Малефисента говорит это, но думает о другом. Разумеется, сказки о том, что вороны живут столетиями, были лишь сказками — ей их тщательно и профессионально развенчали — но путём простого подсчёта выходило, что Малефисенте было около шестнадцати в тот момент, когда её верный сподвижник явился на свет. Как и многие птицы, наверняка он родился весной.       Эта очень шальная мысль — о том, что Диаваль родился примерно тогда, когда появился знак — пробегает и изумляет своей беспочвенностью. С какой стати она вообще подумала об этом? Разумеется, они не родственные души. Диаваль — зверь, у него даже нет знака. Они и не равны, он её подхалим, приспешник. К тому же, на её запястье красовалось это непонятное «Будь легка» — совсем не заносчивое «Почему я в этом уродском обличье?», брошенное им при первой встрече. Не говоря уже о том, что родственные знаки не имеют смысла, любовь лжива и не реальна и другие прописные истины. Мысль покидает её сознание — силком — так же скоро, как проникает в него. Стакан с элем отставляется на столешницу.       Диаваль пойман на уловку — стоит ему вспомнить о родителях, как разговор тотчас переходит к ним, о чём бы он ни шёл ранее. Особенный трепет звучит в каждой преподнесенной ей истории о них. Прописные истины приходится напоминать себе чуть почаще и погромче.       Иногда они совсем ни о чём не говорят. Иногда Диаваль чудесным образом достигает словесного порога, и оставшийся вечер проходит в приятном молчании. Можно даже обратить его обратно и погладить по голове. Время от времени Малефисента находит себя в таком состоянии: поздней зимней ночью в доме трёх безалаберных фей, рядом с кроваткой дочери своего злейшего врага, с элем в одной руке и чёрными перьями под другой — и пытается понять, как дошла до такой жизни.

***

      — У нас… странный язык, — после таких фраз всегда следует длинное объяснение ненужных деталей: такой тон бережётся для рассказов с Болот, принесённых и поведанных после новостей из дворца и города, и для таких моментов, как этот.       Ворон сидит в корнях дикой вишни и всячески пытается поднять Малефисенте настроение. В последнее время спина болела больше обычного, особенно перед плохой погодой, а с наступающей осенью ни на что хорошее надеяться не следовало. Ко всему прочему, король Стефан, по сообщениям её верного слуги, потихоньку начинал бороться вместо Малефисенты с собственной тенью на стене, чем лишал фею вкуса к жизни. Похоже, действительно, единственное, что ей оставалось делать, пока безумный человеческий род в бесчисленный раз пытался собраться с силами и нанести удар, — это выслушивать лекцию о вороньем диалекте от настоящего эксперта. Пронизывая взглядом замок и мало что находя за мили от него, Малефисента притворяется, что слушает.       — Наверное, вы бы даже не назвали его настоящим языком, — продолжает тот, слепой к её глухоте, и осекается, — Ну, у нас нет слов, которые надо правильно поставить, чтобы они имели смысл. Просто слова. Без лишних сложностей.       — Очень скучный язык, — ехидничает Малефисента, потому что раздражать Диаваля всегда весело — иногда даже веселее, чем тётушек-фей.       — Извольте! — хмурится тот ожидаемо, и пародия на настоящее оперение в виде одиночных перьев среди его чёрной шевелюры приподнимается. — Совсем обратное. У людей очень скучный язык — столько слов, но каждое обозначает только одну вещь. И даже тогда люди часто не понимают друг друга, словно воды в уши набрали. Мы же, — растягивает он, — можем произносить одно и то же слово так, что оно может обозначать что угодно, и понимаем друг друга.       — Удивительно, — в притворной заинтересованности откликается фея. — Просвяти меня, Диаваль.       В чём она действительно заинтересована, так это в том, как будет звучать воронье карканье из уст человека. Обратному, к великому счастью, ей уже доводилось быть свидетельницей: негодник выучил несколько слов так хорошо, что в своей идиотской манере смог выговорить их даже в истинном теле. Первый раз — о нём совсем не хочется вспоминать в таком ключе — но в первый раз он даже напугал свою госпожу: после очередной проказы над пикси прокричал голосом одной из них её имя. Наверняка глупая птица по сей день гордится этой шуткой. С тех пор словарь пополнился словами «да», «нет», «Аврора», обычно следующее прямо за ним «нельзя» и «мясо».       Человек-Диаваль, однако, к великому сожалению своей госпожи, не каркает.       — Есть слово… Ну, сложность как раз в том, что его смысл настолько разнится, что я не могу подобрать слова в этом языке. Могу только объяснить. Есть слово «синий», например. Оно может означать «синий», — смеётся слуга, — а иногда может и «розовый». Ещё может означать «маленький», ну, птенчик. Ещё «глупый» — если скажешь по-особенному, — добавляет он с улыбкой.       — Отчего так?       — Не знаю! Наверное, потому что у птенцов голубые глаза, а рты розовые. У взрослых глаза и клювы чернеют, так что это нечто особенное — если назовёшь кого так, сразу понятно, что ты о ребёнке. А птенцы… маленькие? И часто глупые? — его снова пробивает на смех. — Но глупыми бывают не только дети, конечно. Просто такое слово. Если ты глупый, то глупый, как ребёнок, у которых голубые глаза, — произносит он медленно, будто сам не уверенный в своей мысли. Сама фея тоже не уверена, но удивляет сама себя тем, что действительно ловит в происходящем некую логику. И даже хочет узнать больше.       — Другие примеры?       Диаваль молчит, но потом с каким-то почти стыдливым тёплым смехом продолжает:       — Честно, только намёки вспоминаются, — прыскает он, и, ровно когда фея силится спросить уточнения, продолжает: — Серьёзно! Мы такие извращенцы! — скрипит он, проглатывая новый смешок. — Что угодно звучит двояко, если сказано правильно, — он двигает своей бровью в ответ на её, поднятую в… ошеломлении? — Скажешь «давай полетаем» — значит, хочешь полетать, — пауза, — но если скажешь «давай полетаем»… Ты не о полёте говоришь, — протянул он, зачем-то голосом ещё ниже, нежели обычно, произнося слово во второй раз в… это должен был быть соблазнительный тон? Малефисента пытается дать имя странному ощущению, промелькнувшему, как молния — остро и быстрее, чем успеешь моргнуть глазом, — но безуспешно. К счастью, искусство стоического лица почти никогда её не подводило — Диаваль слепо несётся дальше: — Не вру! Может, не моё место такие вещи о своих рассказывать, но мы вроде как главные развратники среди всех лёгких, — пытается он подвести итог, сам раскрасневшийся, но тут его почти пристыженная физиономия сменяется радостью открытия. Он даже хлопает себя по лбу: — Ну конечно! «Лёгкий»! Лучший пример. Вообще что угодно может означать.       Так. Так.       Диаваль, взволнованный, оборачивается полнее, стуча указательным пальцем по другой своей ладони, перечисляя:       — Мы друг друга называем «лёгкими», — осекается он, — вообще все с перьями, крыльями, чем угодно, что летает — «лёгкие»! Птицы лёгкие, пикси «лёгкие», феи «лёгкие», потому что, ну, мы летаем, для этого надо быть достаточно лёгкими. «Лёгким» можно назвать кого-то радостного, или кого-то беззаботного, или кого-то глупого! Можно сказать: «Я лёгкий!», — произнёс он с удовольствием, — потому что ты чувствуешь себя хорошо, или: «Он лёгкий», — он сменил интонацию на осуждающую, насмехающуюся, — потому что он опять прилетел позже всех на ужин и ничего не получил.       Что ж, это не внесло никакой ясности. Конечно, не представляло смысла и пытаться — в конце концов, они с Диавалем не родственные души, — но его слова могли бы помочь? Если в неизвестном будущем встреча с «избранным» (об этом, правда, и думать смешно), лучше всё-таки знать наконец значение странных слов. Слов, почему-то имеющих смысл для птиц — воронов, во всяком случае.       Но не для Малефисенты. «Лёгкий» значит «радостный»? «Опрометчивый»? Кому придёт в голову первым делом сказать «Будь радостной!» или «Будь глупой!» любому встречному, при каких обстоятельствах? Фея уже разуверилась в возможности получить хоть каплю информации из уст слуги, когда он заводит свой орган снова:       — А ещё можно сказать его само по себе, только это… — он призадумался, — это будет… ну, не совсем «лёгкий», а, скорее, «будь лёгким». Тут тоже можно разгуляться, — улыбнулся учитель, слепой к её внимательному взору. — Это может быть «привет» — как, знаешь, «Будь здоров!». Это может быть «пока» — как пожелание спокойного полёта домой, как-то так. Это может быть… скажем, если кто-то грустит, можно сказать им: «Будь лёгким», чтобы показать им, что ты видишь их грусть и желаешь им лучшего. Хочешь, чтобы им было… легче, — улыбается он. — А может быть и совершенно обратное: можно сказать: «Будь лёгким!», потому что кто-то вечно жалуется и пора бы им уже замолчать, — улыбка его расширяется.       Мысли рождаются — не могут иначе. «Видишь их грусть и желаешь им лучшего» звучит настолько притягательно, что Малефисента даже не смеет преследовать эту догадку. Это не догадка — это желание, очень глупое, ко всему прочему. Ей не грустно. Возможно, было бы неплохо найти кого-то, кто… но можно и не найти — не такую уж и несчастную жизнь ведёт Владычица Тьмы, чтобы нуждаться в чьей-либо поддержке, или сочувствии, или сострадании — или, что хуже и более вероятно, в чьей-либо жалости. Жалости к себе она не потерпит.       Но почему он выразился именно так? Несносный ворон. Лезет, куда не надо, и даже не знает этого.       Молчание, однако, затягивается, и Малефисента ловит на себе внимательный взгляд. Как обычно. Вот нельзя спокойно покопаться в себе.       Она могла бы обратить слугу в его настоящую, мелкую форму, но одно действие было бы знаком неуверенности, слабости, какого-то влияния, произведённого его словами — и хоть птица не могла догадываться об причине, не следовало давать и шанса. Поэтому когда ворон подводит черту:       — В общем, что угодно можно с этим словом проделывать… — она отшучивается:       — Что, и его можно двояко произнести?       Диаваль прыскает, морщит нос в задумчивости, подняв взгляд.       — Может быть? Тогда это будет что-то сродни возбуждению, — он пожимает плечами. — Но я никогда не слышал, чтобы его так использовали. Может, чуть мягче. Например, о влюблённости можно так сказать. Ну да! Влюблённость: ты весёлый, глупишь изрядно, — смеется он, — ведёшь себя, как ребёнок, летаешь, как будто тебя ветер сам несёт. Да, может сработать! Тебе легко. Ты влюблён. Тебе легко.       Ну ещё бы.

***

      Невыносимо долгие дни тянутся, тянутся еле-еле, как засахарившийся мёд, и, кажется, только превращение Диаваля в разную живность составляет отраду жизни Малефисенты. Вечно он по-скучному чёрный, будь он барсуком, хорьком, горностаем, выдрой, лаской, куницей или норкой («Как много животных ты знаешь?» — выдыхает слуга после особенно весёлого вечера), но у норки, к примеру, красиво блестит шёрстка — синим и фиолетовым, особенно, если перебирать. Сначала не обходится без шипения и фыркания, тявкания и всяческого сопротивления (оказывается, норки удивительно шустро вертятся), но дайте несколько минут — и норка лежит у неё в коленях и только периодически небольно кусает палец, за что получает щелчки по лбу и угрозу превращения в воротник.

***

      — Госпожа, тут есть вода, — раздаётся сверху. В кружке булькает поступающая желтоватая жидкость. Малефисента наполняет одну и протягивает в неохотные руки над головой.       — Я знаю, Диаваль, — отрезает фея, набирая вторую, и проходит в смежную комнату, обходя скрипящие дощечки на полу и свисающую сушеную зелень. В воздухе пахнет влажной землёй и кореньями — хоть что-то эти пикси умеют делать вовремя. За окном по-утреннему серо и мрачно, но Малефисента в кои-то веке в хорошем настроении. Они прибыли в домик поздней ночью, ближе к утру, хотя в этом не было необходимости, и вскоре им предстоит уйти, но не прежде, чем Малефисента осуществит задуманное. Оборачиваясь к мужчине, занятым внимательным и немного брезгливым изучением мутного питья в кружке, она изрекает: — А сегодня праздник.       Брови Диаваля вскакивают:       — У тебя опять день рождения? — вырывается у него. Схватывает её качание головой. — У меня день рождения?       — Можно и так сказать, — соглашается Малефисента и манит к себе пальцем. Тот неуверенно шаркает ногами. — Я не могу быть уверена в точной дате, но она и не имеет значения. Важно то, что почти в такой же осенний день мы с тобой впервые встретились. Тринадцать лет назад.       Пташка хмурится, поджимает губы и склоняет голову — видимо, прикидывает, много ли это. Для Малефисенты — много. Она и затевает весь этот пятиминутный праздник во время чумы на двоих только оттого, что её посещают странные мысли — с каждым разом, как они оказываются вокруг Авроры, всё страннее и страннее. В один момент — Диаваль в это время сидит на подоконнике и своим низким мелодичным и не по-вороньему мягким голосом разговаривает с девочкой, которая, словно нутром чуя их приближение, просыпается, как бы поздно они ни пришли — ей приходит в голову, как действительно долго они знакомы. Всё познаётся в сравнении. Авроре исполнилось двенадцать лет — часы, течение которых уже не казалось таким медленным — а они были знакомы даже до её рождения. Они были знакомы до коронации нового короля. Их... отношения длились дольше, чем жизнь Авроры или правление решительно теряющего рассудок короля.       Если подумать… если подумать, Малефисента знает Диаваля дольше, чем знала Стефана. Возможно, даже дольше, чем тётушек, принимавших какое-то мало-мальское участие в её взрослении — ведь они появлялись лишь на некоторое время раз в пару недель, когда им нужна была помощь будущей Стражницы Топей, это было совсем не ежедневное общение. Диаваля Малефисента видит каждый день. Абсолютно. Каждый день. Последние тринадцать лет. Он получает от неё задания поздно утром (до этого часа негласно считается, что у Диаваля есть своя жизнь), возвращается через несколько часов с новостями, они обедают и занимаются чем угодно после: по прошествии лет ворон, обернувшийся человеком, научился играть в «мельницу», пускать камни по воде, и даже два раза (за все тринадцать лет) выиграл в шахматы (и никогда не забыл об этом), а Малефисента зачем-то научилась отличать воронов от ворон, грачей, соек, галок и дроздов. Затем соратник отправляется за Терновую стену второй раз, пока колдунья обходит свои земли, и почти в одно и то же время в одном и том же месте они видятся вновь, лакей снова докладывает вести со всех уголков королевства, нужные и ненужные, и присоединяется к вечернему дозору. Почти всегда они останавливаются у большой дикой вишни, под которой со склона открывается вид на часть Топей, Терновую стену и Персефорест с его полями, похожими на лоскутное одеяло, и остроносым замком вдалеке. Там можно подкрепиться или поговорить: почему-то именно в этом месте на помощника нападает раж рассказчика. Затем они почти всегда отправляются к Авроре, и к времени их прибытия солнце совсем прячется за горизонтом, сменяя рубиновый наряд неба на сапфировый. Там рутина со временем изменилась — хотя бы потому, что Авроре надоело притворяться, что она не замечает двух чужих людей в своём доме. Пару раз несколько лет назад она даже оставила им по стакану козьего молока и лавандового печенья, как каким-нибудь брауни, и, с трудом переступив через негодование, Малефисента съела печенье и забрала у Диаваля молоко. Последний показывается Авроре чуть чаще, он, в отличие от феи, с девочкой даже разговаривает и с неподдельным интересом впитывает в себя все необычайные вещи, которые ютятся в маленькой белобрысой голове. Ему девочка выливает буквально всё, и только со временем колдунья понимает, что дело не в особой болтливости, а в отсутствии каких-либо других столь внимательных слушателей. Иногда Аврора не спит и её надо уложить спать — пару раз фея порывается наложить на неё такое же заклятие сна, как на тётушек, но заключает, что одного на всю жизнь достаточно. Иногда Аврора уже спит, и нахождение их в доме сводится к разговорам и постепенному (очень редкому, к чести их обоих) опустошению запасов эля.       Малефисента не растит ребёнка. Она просто каким-то идиотским образом каждый раз оказывается рядом — из Авроры растёт опасно беззаботная молодая особа, и домой она возвращается с зелёными коленками и растрёпанными волосами не реже, сколько бы ей ни было лет. Если бы не магия, эта беззаботная жизнь прервалась бы намного раньше момента, когда должна будет принести Малефисенте наибольшее удовольствие. Но Малефисента не растит ребёнка. Даже о том, что Диаваль растит ребёнка, сказать можно лишь с натяжкой. Да, он видит её чаще, кормит, поит, заботится о совершенно никого, кроме него самого, не интересующих мелочах вроде того, не колется ли ткань её платья изнутри. Да, он время от времени тащит из замка игрушки, аргументируя это после тем, что это и так её игрушки и они не виноваты в том, что их законная хозяйка живёт в дремучем лесу. Да, он играет с ней в теле ворона — иногда в теле норки или — к его ужасу — собаки. Да, он, если Малефисента складывает все факты воедино правильно, однажды спас Аврору, когда она провалилась под лёд, и вернул её домой, где в первый и последний раз встретился с феями в открытую, и последние получили хороший нагоняй от неизвестного им доселе лесника. Да, он… рассказывает ей сказки и иногда поёт колыбельные, но… Ну, или не но. Может, из Диаваля получается неплохая отцовская замена. Ему же на пользу. Будет растить своих настоящих детей уже будучи в полной боевой готовности.       Тринадцать лет. Какой срок! Вряд ли её родители знали друг друга столько же к моменту своей смерти. Родители Диаваля, о которых Малефисента теперь знает чуть ли не больше, чем о собственных, наверняка и не прожили столько на белом свете. Тринадцать лет — от вида одной и той же носатой черноглазой физиономии её уже давно должно было начать подташнивать, однако, не начинает. От разговоров с одним и тем же — с единственным — собеседником ежедневно давно уже должны были завять уши, и всё же новые темы всегда находятся. Она догадалась о месте его гнезда, а он догадался о настоящей истории восшествия Стефана на престол. Он знал Робина и Бальтазара лично и получил почётное звание «неплох» от последнего. Она видела его коллекцию блестящих мелочей и слышала его пение — события, отчего-то по его мнению безумно важные. Они вдвоём выступали против как минимум дюжины мелких отрядов дозорных. Им пришлось провести в общей сложности две недели в одной неразумно крохотной пещере во время сильных вьюг и метелей, и это были самые отвратительные, неловкие и смешные дни в её жизни. Два раза он в обличии грифона поднимал её в воздух, и это было самой большой вещью, которую кто-либо делал для неё. Он может шутить с ней в один момент и ругаться в следующий и может — почему-то считает, что может — указывать на её же ошибки. Может дерзить и всячески нахальствовать, но его верность никогда не пришлось ставить под сомнение. Он может иногда среди ночи в хижине остановиться спиной к окну и внезапно посмотреть на неё так пристально, так странно, прямо, словно знакомы всю жизнь, почти испуганно, будто видит впервые.       — Серьёзно? — выдыхает Диаваль, приподнимая с сомнением стакан. — Тринадцать? Вельможи в замке обычно за такие вещи пропускают по кубку.       Малефисента приподнимает свою кружку с изяществом прекрасной леди, чуть запрокидывает голову с насмешливой улыбкой.       — За нашу первую встречу, Диаваль! — произносит она важно. — Всё ещё не могу поверить, что ты был абсолютно гол в тот раз.       Диаваль смеётся так громко, как ему позволяет нахождение спящей фигуры в соседней комнате.       — Непра-а-вда! — воет он, ставя кружку на подоконник, чтобы не пролить. — Прекрасная шутка, но неправда!       — Конечно, правда. Или у тебя уже провалы в памяти?       — Нет, госпожа, это у тебя провалы в памяти! Мы встречались раньше, не помнишь? — усмехается он, прикладывая руку к груди. Ничего такого Малефисента не помнит, а потому вопросительно поднимает бровь. — Нет? Не хочешь? — рука его тянется обратно к сосуду. — Ладно, значит, говорим тосты! — он поднимает кружку: — За нашу настоящую первую встречу. Ты была сногсшибательна, просто потрясла меня — в буквальном смысле, — улыбается он ехидно, наклонясь, но, видимо, ожидавший другой реакции, с ехидства переходит в досаду: — Правда не помнишь? — Малефисента искренне качает головой, и лицо мрачнеет ещё больше: — Совсем? Но… — он отстраняется, словно поражённый, — но почему ты тогда спасла меня?       Что за глупый вопрос? Почему она спасла его? И что ещё за первая встреча, какую пургу он мелет?       — Потому что мне нужен был слуга, — отвечает Малефисента и даже не врёт. Взгляд напротив, на секунду опустившийся, возвращается к её лицу.       — Но я думал… думал… — он опирается на стол, за которым Аврора часто вышивала, выдыхает: — …я думал иначе. Правда не помнишь? — последняя попытка, на которую фея снова качает головой, всё больше наблюдая напряжение в воздухе. Диаваль молчит, но Малефисента ждёт — и, наконец, тишина прерывается: — Мы встречались раньше, — повторяет он твёрдо, — ночью, за несколько дней до того, как я попался фермеру. Я летел домой мимо разрушенного Восточного замка, увидел там тебя. Ты стояла в темноте, и ты… я остановился перед тобой. Мы- мы смотрели друг на друга, — произносит он, впервые за последнюю минуту поднимая к ней взор, словно ища на её лице воспоминание, которого у неё не было, — поэтому я сказал, — он хмуро сжимает веки, — сказал, не знаю, «будь легка, ты в порядке?», нечто такое, — он отмахивается, — но ты послала в меня своей магией, и я улетел, — он замолкает на мгновение, крутит в руках сосуд, делает вдох. — Это длилось всего пару секунд, но мне казалось… но, выходит, я был неправ.       Диаваль не поднимает печальной головы и не видит всего эффекта, произведённого на Малефисенту его словами. Земля уходит из-под ног.       «Будь легка».       Они встречались раньше? Глупость какая. Да, она была в замке, и в первый вечер — да… Да! Там был ворон, чёрный ворон, перья — блики в лунном свете. Он каркнул — он каркнул-       «Будь легка».       Это приветствие, это пожелание удачи. Это слова — на её руке — это слова сочувствия, сострадания, поддержки.       Ты видишь их боль и желаешь им лучшего.       «Будь легка».       Знакомы тринадцать лет, и всё это время…       Любви не существует.       Но всё сходится. Он родился — и у неё появился знак. Это не Стефан, это не кто-либо ещё, это он.       Нет.       У него нет знака на руке. У него нет родственной души. Он животное. Он её слуга. Он даже в неё не-       Тринадцать лет. Твой единственный друг. Песни глубокой ночью. Полёты на грифоне. Сладости с ярмарки, блестящие предметы без повода. Пронзительные взгляды через комнату. Не может же быть, что-       Любви не существует. Связи не имеют значения. Он не влюблён в неё. Она не может любить его. У него нет знака. Они не связаны.       «Будь легка».       Не имеет значения.       — Да, — произносит она наконец. — Ты был неправ, — она щёлкает пальцами — и Диаваль взмывает. Крылья шумно хлопают, на пол с грохотом падает деревянная кружка, напиток разливается. Ворон стремглав вылетает из окна, как стрела, истошно каркает снаружи. Малефисента не уходит, пока тот не скрывается из виду. Рука страшно зудит — или так только кажется; всё тело разом подводит: руки кажутся слабыми, вспотевшими вокруг схваченного с силой посоха, в носу колет и зубы сжаты. Она стоит так некоторое время, прислушиваясь к звукам, и, не найдя ни одного подозрительного, окончательно выравнивает дыхание. Приводит мысли в порядок, возвращает их туда, где они всегда должны были быть. Отменяет заклятие сна на тётушках и выходит в утреннюю холодную свежесть.       Об происшествии становится легко забыть через несколько дней: двустороннее негласное решение об неупоминании подобных ситуаций и каждодневная рутина быстро возвращают всё на круги своя. Через несколько дней выпадает снег, заметая следы, кутаясь в бураны, и мир вокруг выцветает ровно настолько, насколько Малефисенте хочется. Ежедневно на чёрных крыльях доходят сведения о дворце: королева при смерти. Малефисента впервые за несколько дней улыбается.

***

      Они за деревьями. Они приближаются!       Ей страшно — она знает, что она ребёнок, и что на ней нет одежды, и она бежит. За спиной крылья, но она бежит. В лесу так темно.       За ней ревут гончие. Если они догонят её, то разорвут в клочья. Она не хочет останавливаться.       Она ощущает на себе руки.       Они двигаются за ней сквозь деревья. Неужели никто не поможет? Она такая трусиха. Ноги несут её дальше от беснующихся псов, камни впиваются в ступни. Она оборачивается, не видит ни души — но лай стоит оглушающий, отчаянный. Лес не хочет расступаться перед ней. Мимо проносятся тела раненых животных: птица, норка — они следят за ней взглядами. У них очень быстро бьются сердца, но она не может взять их на руки. Она бежит дальше. Она знает, что опасности нет, но ей так страшно. Она не может справиться с этим.       Ей страшно среди его гончих.       Они за деревьями, они приближаются. О, она бежит! Останови их, чтобы они могли прийти за ней!       Впереди виднеется озеро. Она швыряет в воду длинноносые пулэны с ног. Теперь она — два шага в воде. Отобьёт ли запах? Сама она не может полезть в воду.       Она оборачивается. Гончих нет, может, и не было, но они есть, и они среди деревьев, и они приближаются.       Чего она хочет? Что будет лучше для неё? Почему он не скрывается тоже? Ты знаешь, чего она хочет? Знаешь, чего она хочет?       Чего она-       Утро туманное, белое, густое, как молоко. Воздух холодный, клубится у губ. Малефисента ещё с минуту находится в смятении, почти ожидая увидеть, поднявшись, свои оголённые ноги, или крылья за спиной, или окровавленного животного в руках, или собачьи укусы на теле. Ко всем остальным последствиям кошмара — пустоте в голове, слабости в конечностях и тяжёлому ощущению безысходности и тревоги — она уже давно привыкла.

***

      С Диавалем сначала заключается долгий нейтралитет, пугающий Малефисенту абсолютной скукой, которой отмечается времяпровождение без его нескончаемой болтовни; после смерти королевы, которая отчего-то его искренне печалит, они снова ухудшаются, но затем чудище начинает подходить к грозным шипам Терновой стены слишком близко, чтобы тратить силы на ненужные обиды и постоянную недосказанность.       Стоит Авроре оказаться на Топях, меняется всё, начиная с погоды — словно по её указке, солнце выглядывает чаще и дольше. Из нор, берлог и убежищ, из гнёзд и дупел вылезают, выползают, вылетают, выплывают и выпрыгивают уоллербоги, пикси, тролли-бараны, нимфы и всяческие носатые, рогатые, крылатые и хвостатые существа. Всех девочка хочет увидеть, потрогать, погладить. Языками они пользуются разными, но, похоже, понимают друг друга без слов, как родные. Аврора с каждым днём становится всё больше похожа на ещё одного из волшебных существ Болот — особенно судя по её внешнему виду.       Вся эта крикливая, трещащая, галдящая свора собиралась вокруг девочки, а значит, и вокруг Малефисенты, в планы которой совсем не входило расширять свой круг общения. Это, конечно, очень здорово, как вся болотная живность разом вспомнила, что Малефисента не всегда была холодной и неприступной ведьмой, высеченной из мрамора и хранящей бурю внутри, но совершенно не значит, что надо преследовать их в какие угодно места, которые она хочет показать Авроре.       Иногда, когда звуков становится слишком много, фея прогоняет всех суровым взглядом и стуком жезла по земле. Этот знак все понимают правильно, независимо от языка и диалекта.       Тогда Диаваль вступает в свою стихию.       Аврора доверяет в темах жителей Топей, их укромных уголков и магии своей «крёстной», и готова выслушивать что угодно о легендах Болот — но во всём остальном, буквально во всём остальном Диаваль считается, что называется, важной птицей. «Диаваль, расскажи, в каких животных ты превращался?», «Диаваль, ты когда-нибудь видел настоящих принцесс? Да?! Диаваль, как они выглядят?», «Диаваль, почему у тебя такой странный голос? А Ирландия — это где?», «Диаваль, а почему волки воют на луну?», «Диаваль, а ты умеешь танцевать?», «Диаваль, а та история о вороне, который вернул на место солнце — это правда?», «Диаваль, а почему у тебя нет знака на руке? Хочешь прочесть мой?», «Диаваль, хочешь, я заплету тебе косу? Тебе хватит волос!». Диаваль, Диаваль, Диаваль.       Это забавно — наблюдать, как самомнение пернатого растёт, рискуя перерасти в грандиозное тщеславие. И что важно — почти всё это он действительно знает и рассказывает; если вдруг случается так, что он упоминает что-то, что уже говорил Малефисенте, то она перебивает его и заканчивает сама, чем вводит Аврору в состояние какого-то особенного восторженного возбуждения. Девочка с хитрой улыбкой двигает глазами туда-сюда между ними и обычно, не делая ситуацию неловкой, предлагает ещё по груше. Так, с Диавалем, развалившемся на зеленее, чем когда-либо, траве в нежарких солнечных объятиях, обсуждающим какие-то шутки с мягким выражением бледного лица, с заплетёнными неуклюже и неумело прядями на макушке, и Авророй, окружённой цветами и красками, излучающей тепло, как маленькая звёздочка, Малефисента проводит вечера до первых звёзд, всё больше мечтая с каждым разом, когда девочку пора укладывать спать, чтобы время могло остановиться.

***

      — Я в этом не участвую, — произносит Диаваль серьёзно, косясь на картину перед собой. Грузный филин с нахлобученной на мохнатую голову шляпой танцует с Авророй, бережно сжимающей рукава красного плаща.       К пятнадцати годам с девочкой не завела дружбу разве что только та живность, которая её никогда не видела. Никто, кроме Диаваля, конечно, не допускается ближе к дому, но за время многочисленных походов за ягодами и грибами, хворостом для печи и целебными травами, образовалась компания. Чаще всего, если рядом нет верного ворона, её составляют пара шустрых серых зайцев, исполняющих в данный момент роль ног прекрасного принца, хвостатая белка и несколько особенно голосистых птичек, иногда соревнующихся с Авророй, кто споёт лучше. Диаваль с Авророй не соревновался никогда — он представляет другую категорию.       — Это был лишь сон, я знаю, не сбыться может он, — протягивает она безукоризненно ноты, кружась в сторону — филин и компания только поспевают за нею, — Всё равно, мой друг, глаза твои вдруг «Люблю» скажут мне, совсем как во сне, в том самом сне…       Аврора обвивает вокруг своих узких плеч жалкую пародию на руки своего партнёра, упиваясь счастьем, детством, сменяющемся на розовую юность, и своими романтическими мечтами.       Принц появляется почти неожиданно.       Сначала Малефисента подмечает фырканье коня, затем треск в кустах — и вот из ветвей нагло глядят на танцы две головы: белый тёмногривый конь и слащавой внешности молодой человек. С секунду фея силится распознать в длинном лице знакомые черты, пока не узнаёт мальчика с крестин, принца Филиппа. Маленький, худощавый, хрупкий, как все дети, он склонялся над кроваткой принцессы и своей будущей суженой, прямо перед появлением пикси. Какое-то время он наблюдает за девушкой и её странной компанией с самым что ни на есть поражённым выражением лица.       Как интересно.       С необычайной, чуть ли не похвальной дерзостью принц прокрадывается за спину Авроры. Стоит ей совершить очередное вращение, отходя от своих друзей, как последние отправляются в неожиданный и короткий полёт в сторону с лёгкой руки юноши.       Малефисента предчувствует. Ждёт. Знает.  — Всё равно, мой друг, глаза твои вдруг… — как, наверное, случается только в сказках, Аврора оказывается прямо в руках этого… в его руках, — «Люблю» скажут мне…       — Совсем как во сне, — подхватывает Филипп, как ни в чём ни бывало ведя девушку вперёд к себе спиной, и продолжает сам, пока Аврора в полной растерянности ищет глазами красный плащ и ответ, — В том самом сне…       У Авроры хватает сил выпутаться из уз, и она спешит отвернуться, уйти, не знакомая ни с одним юношей своего возраста — но он не даёт ей отнять руки.       — О, прошу прощения, — говорит он, — я не хотел напугать вас.       — О, нет, просто… дело в том, что вы… — бормочет Аврора, в конец заливаясь краской.       — Незнакомец? — девушка молчит какое-то время, но затем кивает. — Но разве вы не помните? Мы уже встречались!       — Встречались?       — Ну конечно, вы сами сказали: однажды во сне, — разводит руками принц. И, как полагается принцу, начинает петь.       Для Авроры, наверное, кажется невероятным то, что незнакомый мужчина знает слова песни, придуманной ею только что — ну или то, что он начал подпевать с самого нужного места. Пользуясь её смущением, Филипп обходит её за деревом, хватает крохотную розовую ладонь и ведёт в танце, рассекая медленно, кружась, воздух по поляне. Волосы Авроры подпрыгивают и падают, поднимаются золотым облаком у её лица, блестящим на солнце, но ничто не блестит так, как её глаза, как её «ласковый взгляд», как подсказывает новоявленный певец.       Так они возвращаются к лошади, и Филипп, возможно, наконец вспомнив причину своего нахождения в глухом лесу, спрашивает у Авроры направление к замку и узнаёт её имя. Затем он садится на лошадь — Аврора, совсем ничего не понимающая, идёт следом, пока тот поправляется в седле.       — Вы будете возвращаться… этой же дорогой? — вызывается она, поднимая на него взгляд.       — Ничто не остановит меня, — и тут принц Филипп закатывает рукав своей широкой белой рубахи, обнажая тёмные, словно выведенные чернилами слова. Аврора охает — очи её светятся — и заливисто смеётся, вызывая уже у принца широкую улыбку. Аврора с ликованием маленького ребёнка проделывает то же, что юноша до этого, они обмениваются многозначительными взглядами и словами, не доступными отдалённым зрителям, Филипп громко обещает вернуться совсем скоро и трусцой уносится прочь.       Только тогда Малефисента оглядывается. Есть риск, что иначе её друг взорвётся.       Стоит взглядам пересечься, он вскидывает брови, обнажая клыки в глупейшей улыбке и складывая морщинки у уголков обезумевших глаз.       — Мы спасены! — выдыхает он истерически. — Этот юноша решит все проблемы! — он ёрзает на месте, прикрывая лицо ладонью, вне себя. Малефисента бесцветно смеётся.       — Нет, Диаваль.       — Да! — настаивает ворон, с каждой секунды всё более уверенный. — Вы же слышали их! Они сказали- они родственные души! Они нашли друг друга! Поцелуй истинной любви, понимаете? Он разрушит чары.       — Поцелуй истинной любви?.. — переспрашивает Малефисента с горьким злорадством, змеёй на сердце, и отворачивается. — Неужели ты так и не понял?       Она прослеживает краем глаза, как лицо её слуги падает — постепенно, начиная с чуть насупившихся бровей, спущенных уголков губ, бегающих по её лицу чернильных глаз — и почти чувствует себя виноватой. Почти — потому что если он говорил это серьёзно, то оказывался ещё большим глупцом, чем она предполагала. То, что эта парочка сказала то, что сказала, не означает, что между ними теперь расцветёт истинная любовь. Считать, что любовь может проснуться между юнцами, встретившимся на пару минут — это было смешно, и кто-то должен был открыть глаза старому дураку раньше. Не в силах, тем не менее, встретиться взглядом, она добавляет:       — Я прокляла её так потому, что любви не существует.       Следует неприятная тишина. Когда он говорит, тихо, её подозрение подтверждается — задела:       — Это ты так считаешь, но что насчёт Авроры?       Что насчёт Авроры? Малефисента силится прикрыть глаза. Ужасное чувство, словно червь, прогрызает изнутри, словно воронка, высасывает всё, что осталось, словно яд из фляжки, разливается по телу — всё от мысли, что Диаваль действительно надеется, что Аврору можно будет пробудить поцелуем истинной любви. Что она проснётся от поцелуя своей родственной души, станет жить с ней в счастье и здравии, что они с Малефисентой избегут ужасной участи, что сказка будет иметь счастливый конец даже для той, кто не заслужил его. Что Диаваль говорит об истинной любви, потому что что-то знает о ней.       — Этот юноша может стать её единственным шансом на спасение. В любом случае, это её судьба.       С особым облегчением, почти радушием Малефисента встречает накатившую на неё волну гнева. Она что, он думает, не знает всего этого? Не знает, что наделала и как ей придётся расплачиваться за это? Как он смеет указывать ей на то, что она и так знает, как смеет заставлять её страдать ещё больше, чем она уже страдает, как смеет вечно совать свой длинный нос в её чувства и вызывать чувство вины, с каждым разом более жгучее, как железо?       Она оборачивается с рукой наготове.       — Давай! — кричит он тогда. Со смесью несвойственной ему злости загнанного зверя, обиды преданного человека и настоящей скорби, для которой ничего, кроме надежды, не осталось — он впивается своими двумя чёрными дырами в неё так пристально, что, кажется, видит насквозь. — Превращай меня в кого угодно. В птицу, в червя. Мне теперь всё равно.       И так, не получив приказа, слуга разворачивается и шагает прочь.       Пригвождённая к месту, Малефисента провожает его смоляную фигуру, кипя от раздирающих её чувств. Она ненавидит Диаваля. Как мог он глядеть на неё так, как мог говорить об истинной любви, о родственных душах так уверенно — он, ничего не ведающий! Не знающий даже, что-       Она ненавидит Диаваля. Ещё больше она ненавидит глядеть ему вслед.

***

      Битва оканчивается, замки рушатся под весом камней, железа, горечи и желчи, под собственным весом, пыль оседает клубами, а луна всё так же невозмутимо подсвечивает всё происходящее с небесного пьедестала. Король мёртв, и по всем правилам, а может, и против них, наследницей становится Аврора, чудом пробудившаяся красавица. Сбегает из замка она, тем не менее, хоть и без королевской грации, но точно с королевским размахом — верхом на драконе.       Есть на Болотах иногда почти пугающее спокойствие, сейчас, правда, жизненно необходимое. У Малефисенты в ушах до сих пор стоит гул, топот десятка железных ног по каменному полу, скрежет мечей, треск огня, грохот рушащихся стен и битого стекла, рокот огнедышащего дракона, детский крик, свист ветра, когда бессильно летишь вниз. Ей не хватает спасительной тишины. Глаз радует и тёмная прохладная синева, окутавшая родные земли — серьёзный контраст чёрному и красному, которых было так много там, жгучему жару от железа и языков пламени вокруг. Сейчас, глубокой ночью после битвы, кожа практически восстановилась, только пальцы всё ещё красные, и дышать стало легче, но всё тело не перестаёт изредка потряхивать, а ещё очень, очень ноет спина.       Это оттого, запоздало вспоминает Малефисента, что на ней теперь крылья.       Крылья.       Она откладывала эту мысль подальше весь вечер, как пункт в списке дел, и даже тогда она пульсировала на заднем фоне, никогда не давала забросить себя насовсем — теперь же, когда остальные заботы, казалось, забыты до утра, она взрывается в теле, как звезда, до вспышек перед глазами и слабости в теле.       Крылья!       Она вернула свои крылья. Столько бессонных ночей, столько лет заключения на земле — наказания, предшествовавшего преступлению, столько времени прошло, столько слёз пролилось, что их возвращение даже не возникало в мечтах, тем более в планах — только иногда, украдкою, во снах. Но вот они, родные, пыльные, неухоженные, лишённые ласкового взгляда и аккуратной руки, но целые и невредимые, снова на своём месте, словно всегда там были. Фея окутывает себя ими, словно гусеница коконом.       Но голова не подчиняется радости так быстро, так бесследно. Стоит ей прикрыть глаза, попробовать насладиться моментом, выпить напиток наслаждения или хотя бы упоения победой, как её останавливают. Стоит ей прикрыть глаза — как на обратной стороне век проявляется кровавая картина лежащего на тёмной грязной земле тела короля Стефана. Грязно-каштановые волосы прилипли ко лбу, растрепаны, покрыты пылью и кровью. На лице — паутина морщин, пугающая своей неподвижностью. Какой-то необъяснимый, изумлённый страх поселила в Малефисенте роковая печать скорбной старости на некогда молодом лице. В ней сохранились, как линии рек и дорог на картах, больше шестнадцати лет борьбы, ненависти, затворничества, одиночества.       В несчитанный раз мысли её возвращаются к собственному проклятью, всё более и более тяжёлому с каждым новым годом, отведённом ему. Стефан был проклят, хоть и не так, как ожидалось. Стефан никогда не страдал по-настоящему от потери своей дочери — он не знал её. Проведя с ней считанные дни между рождением и крестинами, он видел лишь младенца — несомненно, красивого и родного, — но не говорящего, не ходящего, не играющего в прятки или рассказывающего ворону о воронах с уверенностью паломника. Он никогда не знал и никогда не узнал своей дочери — и в этом было его проклятье.       Малефисента вспоминает постаревшее лицо своей первой любви, уже не пытаясь, как тогда, вызвать в себе злорадство или эйфорию победы — она даёт сожалению наполнить своё сердце. Сожаление не о его смерти, но о том, что он никогда не узнал главного, никогда не знал собственного сердца.       Конечно, она видит иронию.       Крыльям радоваться сегодня не получается — пока что ни хороших воспоминаний, ни приятных ощущений они не пробуждают, только пульсирующую боль в мышцах и не менее пульсирующие мысли, горькие, злые и огорчённые. Кокон раскрывается, Малефисента выходит из него. Смотрит на спящую Аврору — она бережно укутана в мех, мох и огромные листья на низких толстых ветвях столетнего дерева, охраняемая светлячками и древесными феями. Она спит — теперь уже не благодаря чарам, но картина всё ещё пугает и выводит из спокойствия. Малефисента бросает на неё последний взгляд и отходит.       Она находит Диаваля.       Удивителен сам факт того, что он в теле человека — Малефисента обратила его почти на ходу, не замечая — первым делом надлежало убедиться, что всё в порядке: за ними нет погони (будто есть смысл гнаться за драконом), на Болота не совершили параллельного нападения, никто не напуган, Аврора цела и невредима. Она упала с башни во время боя, и только благодаря огромному дракону, в самый последний момент подставившего свою чешуйчатую спину, не разбилась. Аврора, как и надеялись, цела. Теперь — с непростительным запозданием, думает Малефисента со жгучим чувством вины — надо проверить дракона.       Так вот, его вид удивителен, точнее, удивительно то, что, не подумав, фея теперь, оказывается, обращает его не в ворона, а в человека. Вот что с тобой делает компания. Болтовня, подумать только, стала ассоциироваться с ним прочнее, чем чернильное оперенье.       Судя по изменению в позе, он слышит её присутствие, но не оборачивается. Судя по ссутулившимся плечам и опущенной голове, вряд ли только по собственному желанию.       — Она спит? — шепчет он по мере её приближения. Малефисента утвердительно гудит. — Хорошо.       — Ты в порядке, Диаваль? — спрашивает, аккуратно присаживаясь на землю рядом (теперь это сложнее сделать), фея.       — Посмотрим… — вздыхает он, приподнимает руку — и начинает загибать пальцы: — С утра я был вороном, человеком, вороном, конём, — произносит он внушительно, — снова человеком… снова вороном, — он сглатывает, вдыхает, — драконом, а теперь опять человек.       — Что ж, если ты уже жалуешься, всё не так плохо, — подводит итог фея и всё же обегает взглядом своего слугу. В ночной мгле мало что можно разглядеть, но болезненные, опасно темнеющие следы опасной борьбы с верёвками на шее не избегают проникновенного взгляда. Она тянется к ним рукой с золотой магией наготове, запоздало замечая молчаливую наглость своего действия.       Кожа у Диаваля, как всегда, такая тёплая, что почти горячая. Как и любое другое иначе не объяснимое явление, это он истолковывает своей птичьей природой — мол, сердце быстро бьётся, кровь быстро течёт, иначе ни одна пташка выше пары ярдов не взлетит. Но вряд ли это единственная причина: даже в сумерках виден румянец, потемневшие щёки. Под её рукой он застывший, словно статуя, выдыхает, как человек, то есть очень медленно.       Очень некстати всплывают его слова после первой встречи Авроры и Филиппа. Очень некстати. Они пугают, сейчас даже больше, чем ранее. Сейчас совсем не до этого.       Следы удушения стираются, словно грязь, пальцы порхают прочь, только зрительный контакт не прекращается ещё мгновение, за которое Малефисента замечает не свойственный своему слуге золотой отблеск глаз. Фея радуется возможности возвращения к теме.       — Да, я вижу, сегодняшние превращения не прошли бесследно. Ты прямо искупался в магии — глаза горят. Так и до помутнения рассудка недалеко.       — Ах вот почему я так странно себя чувствую! — усмехается он. На выражение вопроса в её лице он продолжает: — Как после бутылки эля, честное слово. Нельзя так со мной. Сегодня и так важный вечер, я в сентиментальном настроении, ещё и такое предательство, — щурится он, и вдруг серьёзно: — Что-то не так, — золотые глаза (в темноте каждое их движение заметно — что, её глаза тоже так сверкают?) пробегают по её лицу в поисках ответа, затем — за самым очевидным — мечутся к крыльям. — Спина болит? — спрашивает он мягко.       Она могла бы, наверное, соврать. Но сказывается усталость, поздний час, когда хочется быть честнее, прошедший день, долгий, как десятилетие. Сказываются шестнадцать лет дружбы. Таить не хочется — всё равно же видит, зараза.       — Да, она тоже, — выдыхает Малефисента. Это пока предел откровенности.       Диаваль с неё глаз не спускает. Прищуривается молча — наверняка какие-нибудь шестерёнки в его птичьей голове крутятся. Это мило и пугающе. Наконец, он произносит:       — О чём бы ты сейчас не думала, всё не так плохо.       На это фея только прищуривается.       — Неужели? — и почему-то выдаёт: — «Будь легка», да?       — Вот именно, — поддакивает он. Ответа не следует, и тот начинает более утвердительно: — Послушай меня хоть раз в жизни. Вдруг понравится. Подумай, сколько раз за последнюю… неделю ты говорила что-то, что в итоге не оказалось правдой? — поднимает Диаваль бровь, глядя на неё в упор. Такой укол уже нельзя оставить без внимания — его нахальный взгляд встречается с её оскорблённым.       — А что же стало со всеми сказанными тобой вещами, правды в них не больше! «Они родственные души, госпожа!», — фея понижает голос, как может: ворон занимался пародиями с бесстыдной частотой, а теперь, наконец-то, впервые за шестнадцать лет, такая возможность представляется и ей. — «Поцелуй любви обязательно сработает, госпожа! Это любовь с первого взгляда, госпожа!».       Это того стоило. Лицо жертвы карикатуры застывает, как гипсовая маска, в непередаваемом выражении.       — Это ужасающее изображение моего голоса совсем не отно- — и тогда он наконец смётся: негромко, резкими выдохами, — не относится к- я просто поддался моменту, понадеялся! Конечно, одни слова ничего не- ничего сами по себе не значат, и вообще! — трясёт он головой, — Ну сказал я такое — когда, два дня назад? и уже убедился в своей неправоте. Когда ты думаешь что-то неправильное, как показывает практика, на обдумывание своих ошибок у тебя уходит лет шестнадцать. У нас нет столько времени, — заверяет он деловито. — Поэтому давай ты проскочишь ту часть, где учишься уроку, и сразу его заучишь, ладно? — он глядит на неё исподлобья: глаза светятся, в уголках — мелкие складочки — вечно складывающийся рисунок, однобокая сломанная улыбка, совсем слабая — рождённая не потому, что ему весело, а потому, что ей грустно. Сочувствие, поддержка и усталость — чуть ли не такая же, какую чувствует она сама — во взгляде. Волосы потрёпаны, одежду художественно пригладил ветер. Он играет бровями. Она вымученно улыбается — довёл же. Золотые глаза опускаются на мгновение, поднимаются снова, медленно отпрыгивают в сторону, так же медленно возвращаются. Улыбка его дёргается. — О, не улыбайся мне так, — произносит он низко, мягче, чем обычно. Малефисента готовится защищаться от его откровенности — уже пару минут ощущение, что сейчас что-то будет, не проходит и вносит напряжение, от которого очень хочется избавиться. Но он собирается прежде, чем ситуация становится неловкой: — Предупреждал, госпожа, я навеселе. Я лёгок! Продолжишь так — начну обниматься.       Это очень хорошо — то, что он так ловко ретируется. Это очень… мило — его отношение к ней, которому трудно дать имя, но Малефисента понятия не имеет, что делать с ним, будь оно преподнесено, а потому радуется, что Диаваль так бережно хранит его при себе. Одно это, по правде говоря, делает ему большую честь. Спина ноет, напоминая, что шестнадцать лет затворничества, неверия подходят к концу, но ожидать, что они исчезнут сразу и бесследно, невозможно. Да, Аврору разбудил поцелуй любви — но любви не между двумя возлюбленными, а поцелуй матери. Если на то пошло, то поцелуй людей, которые по определению должны были любить друг друга, как никто другой, не сработал. В самый решающий момент он оказался бесполезен — или недействителен.       И вот она сейчас смотрит на свою родственную душу. Здесь она может попробовать прислушаться к совету и сократить время пустого отрицания. Он сказал ей «Будь легка» в их первую встречу, эти слова были начертаны на её руке — и нечего больше пытаться выдумывать причины этому не верить. Мало того, хуже того — не просто он её родственная душа — он на самом деле в неё- возможно- что если-       Она не может ответить на чувства Диаваля с полнотой, какими бы они ни были. По крайней мере, точно не сейчас. Слишком много всего происходит вокруг одновременно. Малефисента может подводить только некоторое количество итогов в день. Сейчас не время и не место для... не время и не место для любви.       Но ей очень нужен друг.       Поэтому она насмешливо закатывает глаза и подаётся вперёд.       Тут же его руки, холодные там, где закрыты рукавами плаща, и тёпло-горячие ладони оказываются на её плечах. В нос ударяет запах сажи, пыли и горелой кожи — не лучшее сочетание, но Малефисента не спешит прекращать контакт — в конце концов, вряд ли она может предложить что-то лучшее со своей стороны в данный момент. Это их, может быть, вторые за всё время знакомства объятия, и вряд ли на горизонте намечаются следующие. К тому же, она, как выразился Диаваль, в сентиментальном настроении, как это ни унизительно.       Голова ворона какое-то время покоится, прижатой к её плечу, нос утыкается в область ключицы. Однако он чуть поворачивается и выдыхает:       — Я очень горжусь тобой.       Опять — мило и пугающе. Она замирает на месте. Наверное, скрыть нервозность полностью не удаётся, особенно, когда твоё тело прижато к чужому: партнёр сначала тоже застывает, а затем ослабляет хватку, предоставляя возможность отступить. Она ею пользуется. Отстраняется, чувствуя прохладу ветра. Он медленно отстраняется тоже, поднимает веки, моргает. Хмурится, бегает глазами (чёрт возьми, теперь, когда глаза светлые, видно, как часто они скачут туда-сюда) от своих рук, ещё секунду висящих в воздухе, обнимающих воспоминание, в итоге опущенных медленно и поэтапно, к её брюкам, к её лицу, к земле и в сторону, в пространство. Так очевидны его задетые чувства и попытка их скрыть, что Малефисенте за него становится обидно. Он пытался поддержать её ласковым словом — почти, как в их первую встречу, — а она превратила каждое его действие в неловкую секунду, из которой вечно надо выкручиваться.       С трудом порыв уйти сейчас же приглушается — до боли не хочется оставлять всё вот так. Малефисента не хочет... она вдруг ловит себя на мысли, что не хочет его обидеть. Горестная задумчивость его лица отдаётся болью в груди. Он не заслужил никакой печали — тем более той, причиной которой является Малефисента.       — Тебе стоит отдохнуть, Диаваль, — произносит она, поднимаясь с земли. Какая ирония — за шестнадцать лет было столько моментов, когда уместна и желаема была холодность в голосе, но он звучал мягче, чем требовалось. Сейчас же, когда необходимо каким-то образом в этих четырёх словах выразить ту же заботу и сочувствие, какие он иногда придавал и меньшему количеству слов, всё вышло наоборот, голос звучит чопорно. Диаваль энергично кивает.       — Тебе тоже, госпожа, — он оборачивается. — Завтра важный день, — ответом на её немой вопрос следует: — Ну как же. Я предполагал, госпожа, что ты проснёшься досветла и не опустишься на землю до полуночи.       Дыхание застывает, схваченное в груди. Да. Конечно. Завтра, и все дни после этого. Проблемы, как показывает практика, будут всегда, но теперь есть это. Она может летать.       За неимением хорошего ответа Малефисента кивает, ей кивают в ответ — жест, заученный и заезженный ими за многие годы. Становится чуть лучше — во всяком случае, они расстаются на сегодня без обид друг да друга. Но уйти нельзя — кое-что важное нуждается в озвучивании.       — Диаваль? — он откликается. Фея собирается с духом. — Спасибо тебе за… — она оборачивается к дереву, на котором лежит Аврора, — за то, что спас нас обеих сегодня, полагаю.       Бледное лицо растягивается в длину от удивления, а затем складывается в ширину от смеха. Он подергивает плечами — и Малефисента чувствует, как ком в груди исчезает от вида его улыбки, потерянного даже на такое короткое время.       — Ты просто, — выдыхает он со свистом, — Ты просто сейчас вспомнила: «надо сказать Диавалю спасибо»? Или это был изначальный план, но ты пришла и забыла? — он гогочет пуще прежнего, подбадриваемый её ворчливыми замечаниями. Однако, скоро усталость возвращается его тёмной фигуре, он расслабляется и оседает; издевательская ухмылка сменяется улыбкой, в которой даже можно прочесть ответную благодарность. Он понижает тон и громкость: — Пожалуйста. Всегда рад спасать вас, хоть каждый день, — тут он осекается, — Конечно, не надо бить мужчин каждый день… В следующий раз это может быть женщина? — предлагает он. Малефисента закатывает глаза, отступает дальше.       — Спокойной ночи, Диаваль, — произносит она. В этот раз мягкость получается вполне даже сносная.       — И тебе, госпожа. Будь… — он останавливается. — …Добрых снов.       Малефисента удаляется, пытаясь распутать клубок собственных чувств и выудить, откуда начинается разочарование, больно кольнувшее от его последних слов.