Заслуженная награда

Вспышки фотоаппаратов ослепляли. Они звучали, как выстрелы, и Кондратий каждый раз вздрагивал, когда в очередной раз слышал щелчок затвора. Рылеева сфотографировали, наверное, не меньше нескольких тысяч раз, и он уже так устал от этого. Скулы свело от дежурной улыбки, глаза слезились из-за яркого света. Но хуже всего были полные искреннего восторга слова. — Спасибо вам за книгу! — Мы вас любим! — Мы очень за вас рады! Надо было продолжать улыбаться, терпеть, когда очередной фанат подбегал, чтобы сделать селфи. Вежливо улыбаться и в миллионный раз отвечать «очень рад» и «я польщён» в ответ на вопрос: что вы чувствуете?  — Что вы чувствуете, стоя здесь? Вы только что получили Большую литературную премию России! Вы гордитесь собой? Что вы хотите сказать? Кондратий думал, что хуже уже просто не может быть. Что самое ужасное позади. Он ведь выступил на сцене, с трудом проговорив речь, внутренне трясясь от страха. Затем отвечал на вопросы, фотографировался, любезничал с сотнями людей. Но со дна постучали. — Выпьем за товарища нашего, лучшего поэта всех времён и народов! Кто-то заказал столик в ресторане. Кондратий подозревал, что это был Миша Рюмин. Бедолага, видать, детская травма. Дразнили, небось, в школе, цеплялись к фамилии, вот и не упускает Мишенька случая нажраться в хлам. Но он, конечно, не один. С организацией ему наверняка помогли, всё было сделано оперативно. — Кто бы знал, Канаш, что ты великим поэтом заделаешься, — весело сказал Антон Арбузов. После даже самой маленькой дозы алкоголя на него находила сентиментальность. — Вот бы мне это знание тогда, в школе. Я бы тебе не клеил бумажку, что ты дурак. Ты же на меня не сердишься, что я тогда это делал? — Десять лет прошло, — пробормотал Кондратий, но его ответ потонул в возгласе Миши: — Хватит разговоров! Давайте выпьем за нашего литератора! — Молодец, Кондратий, могёшь, — рассмеялся Серёжа Муравьёв с вечно хитрющими лисьими глазами. — И человек хороший, и поэт замечательный. Выдающийся. — Ура! — взревел Миха Бестужев, и его громогласный вопль подхватили друзья. Зазвенели бокалы, послышался радостный смех, только вот Кондратию было совсем не весело. От похвалы, которая сыпалась на него, он почему-то чувствовал себя плохо. Так плохо, что хотелось плакать. В глазах нещадно щипало, горло перехватило, как будто вокруг него затянули пеньковую верёвку. Товарищи продолжали шумно чествовать Кондратия, а тот еле стоял на ногах. Сердце билось неровно, тяжело, у самой глотки. Нервно сглатывая, Кондратий озирался в поисках того, что можно было бы использовать, если вдруг его организм решит выблевать еду. Или желудок, потому что у Кондратия с прошлого утра не было ни маковой росинки во рту. — А я помню, как Кондратий хотел сжечь все свои наработки! — раскрасневшись, воскликнул Миша Рюмин. — Хотел! Собственноручно. А теперь получил премию. — Что бы мы делали без твоих стихов, — Антон по-дружески пихнул Кондратия в плечо. — Говорил же, что бросать не надо. И не я один. Надо было просто подождать, пока звёздный час придёт. — Давайте выпьем за то, чтобы слава всегда находила достойных людей, — со своего стула поднялся Серёжа Муравьёв, поднимая наполовину полный бокал. Тост поддержали. И следующий. И тот, что был после. Каждое слово в адрес Кондратия было наполнено любовью и уважением. Но для него они были больнее отцовского ремня. Наконец, Кондратий не выдержал. Дождавшись, пока друзья окончательно захмелеют, он осторожно выскользнул из-за стола, тихонько прокрался в холл ресторана, а потом выскочил на улицу. Губы у него дрожали, а пальцы не слушались, когда он неверными руками набирал номер. Гудки длились всего несколько секунд. — Тебе удобно говорить? — дежурная фраза, о которой Кондратий не забывал, даже когда был на грани нервного срыва. — Клиент, — раздалось на другом конце провода. — Шесть минут. Кондратий честно пытался дойти до автобусной остановки, но в результате плюхнулся на скамейку в сквере. Ноги не держали. Хорошо, что освещение было тусклым, а на город уже опустились тёплые летние сумерки. Кондратий вовсе не хотел плакать, он старался держаться, но слёзы сами покатились по щекам. В конце концов, когда на экране высветился входящий вызов, лауреат Большой литературной премии России уже вовсю хлюпал носом. — Знаю, ты расстроен не из-за того, что я не смог присутствовать на церемонии, — спокойно сказал Сергей Трубецкой. — Причина в другом. Опять приступ ненависти к себе? Вместо ответа Кондратий захлебнулся слезами. — Так, всё понятно. Скинь мне геолокацию и пройдись туда-сюда. Глубоко дыши и считай шаги. Когда Сергей остановил автомобиль возле сквера, Кондратий усердно наворачивал круги, прерывисто всхлипывая. От сигнала клаксона он вздрогнул, неровными шагами приблизился к чёрной машине. Едва он увидел Трубецкого, как шаткое равновесие было потеряно. Сергею пришлось затаскивать Кондратия на заднее сидение, потому что он сам был просто не в состоянии забраться в машину. Дорога прошла в молчании, которое нарушалось только сдавленными всхлипами. Кондратий лежал, подвернув колени к животу и вцепившись пальцами в край сидения. Должно быть, на обивке останется мокрое пятно от нескончаемого потока его слёз.  — Кто ты без меня? Машина тряслась, Кондратий ощущал каждую выбоину всем своим телом, словно он сам был сделан не из плоти и крови, а из фарфора. Такого хрупкого, с красивым звоном.  — Если бы я тогда не отредактировал твои тексты, ты бы не поступил. Колёса крутились с бешеной скоростью, Кондратию даже не нужно было высовываться в окно, чтобы узнать это. Он буквально ощущал их стремительное вращение.  — Бездарность. Было бы хорошо, если бы его намотало на эти самые колёса, перекрутило так, чтобы сломалась каждая кость, а голова лопнула и все его глупые мысли и фантазии исчезли.  — Ничтожество. Машина остановилась. Заглох мотор. Тихонько хлопнула передняя дверь, потом щёлкнула ручка задней. — Приехали, — Сергей ласково похлопал Кондратия по боку. — Вылезай. В квартире было свежо, форточку не закрывали, с тех пор, как приделали сетку. Мэттью, крупный тёмный кот, громко замяукал, приветствуя хозяев. Кондратий стремительно разулся, шмыгнул в ванную и, тщательно вымыл руки, поскорее взял кота, прижав его к себе. Слёзы хлынули с новой силой, когда Мэттью успокаивающе замурлыкал, будто почувствовав настроение одного из хозяев. — Не вышло, да? — спросил Сергей, поставив чайник. Кондратий, привалившись боком к стене, монотонно гладил Мэттью, свернувшегося калачиком на его коленях. — Слишком много хороших слов? — Мне показалось, они.., — Кондратий закусил губу, поднял на стриженный затылок Серёжи измученный взгляд. — Они меня хвалят, а я плохой человек. И поэт отвратительный. Сергей повернулся к Кондратию, вперил в него тяжёлый взгляд. — И все эти люди тоже отвратительные, — сказал он. — Все, кто пришли поздравить тебя. И твои друзья. Должно быть, распоследние гады. Ничего не смыслят в поэзии. Повыползали из своих деревень, да? Ну, что они могут знать, эти понаехавшие? И Муравьёв с Бестужевым, даром, что петербуржцы в шестом поколении, а у второго ещё и брат писатель, они тоже ни черта не понимают. — Прекрати, — глухо сказал Кондратий. — Зачем ты их оскорбляешь? Они хорошие. И во всём разбираются. — То есть, они умные люди и могут понять, где мухи, а где котлеты? — Сергей поджал губы, подошёл к Кондратию. — Тогда, наверное, в жюри сидят одни остолопы, которые уже восемнадцать лет выдают премии левым бомжам, принёсшим свою писанину на засранной бумажке? И отдают пятнадцать тысяч долларов абы кому. Да какая разница, всего лишь целое состояние, всё равно у них денег жопой жуй! Ну, так ты считаешь? — Нет, — ещё тише сказал Кондратий, продолжая наглаживать Мэттью, словно хотел протереть в нём дыру. — Все эти люди замечательны и умны, — Сергей разжёвывал информацию, но так было нужно. Он прекрасно это понимал, и готов был проделывать подобное каждый раз, когда у Кондратия случались приступы самоуничижения. — И уж если они говорят, что ты достоин премии, что ты сам хороший человек и прекрасный поэт, надо к ним прислушаться. Не считаешь? — Считаю, — выдохнул Кондратий и рука его замерла, останавливаясь возле ушей Мэттью. Теперь он перестал давить на кота и просто легонько почёсывал его. — Я рад, что мы это выяснили, — уже куда добрее сказал Сергей. — Помни об этом. Я знаю, что это трудно, но я буду периодически напоминать тебе. А теперь, — он обернулся на засвистевший чайник, — приглашаю вас на вечерний просмотр кино. Они устроились на диване, с чаем и солёным попкорном. Ещё Серёжа притащил шоколадное мороженое, специально для Кондратия, потому что его вкусы были весьма специфичны. Все полтора часа Кондратий провёл, прижимаясь к Серёже, лопая мороженое и даже не пытаясь стереть катившиеся по лицу слёзы. Слезливая мелодрама выжимала все соки, пусть и была рассчитана на особо впечатлительных девушек-подростков. Кондратию нужно было выпустить остатки слёз, а Серёжа просто хотел разгрузить мозги и набраться сил перед тем, как помочь своему благоверному сбросить последнее напряжение. Когда по экрану поползли титры, Сергей унёс посуду на кухню, пока Кондратий выключал телевизор и вытирал мокрые щёки. Душ они принимали вместе, как и всегда, но сделать это было довольно проблематично, потому что Кондратий в буквальном смысле прилепился к Серёже, не желая его отпускать. До кровати добрались в полной темноте, попутно чуть не раздавив Мэттью, который направился на кухню, чтобы поужинать. Под одеялом сначала было прохладно, так что пришлось прижаться друг к другу, чтобы согреться. Кондратий, шумно дыша, водил ладонью по широкой груди Сергея. Даже не верилось, что день подошёл к концу. Он был таким длинным. — Я под шумок сбежал, — вдруг прошептал Кондратий. — Там все полупьяные были, вот я и улизнул. Надо бы извиниться. — Завтра, — Сергей пресёк попытку Кондратия выскользнуть из его крепких объятий. — Всё завтра. Он вздохнул, снова уложил подбородок на плечо Сергея, улыбнулся, дотронувшись до левой стороны груди. — Извини, что я опять вот так, на меня находит, ты же знаешь… — Знаю, — прошептал Сергей, вытягивая шею так, чтобы говорить в самые губы Кондратия: — И ты знаешь, что извиняться не нужно. Нужно лечить. Мы над этим работаем, да? Кондратий выдохнул утвердительный ответ прямо в губы Сергею. Они целовались медленно и мокро, сталкивались языками, пока руки Сергея нежно, но напористо скользить по голым бокам Кондратия, а сам он легонько царапал его грудь. Ноги сами разъехались в разные стороны, когда Серёжа оказался между ними, и Кондратий выгнулся, чувствуя длинный влажный след языка от шеи до самого паха. Пришлось кусать губы, но сдержать стоны не удалось, Кондратию никогда не удавалось, поэтому они вырывались из его глотки, пока Серёжа легко прихватывал губами нежную кожу повыше вставшего члена, потираясь колючим подбородком о головку. Кондратий только и мог, что дрожать бёдрами, пока Серёжа, развернувшись к нему вполоборота, шуршал на столе, отыскивая смазку и презерватив. Потом пришло время позорно скулить, когда внутрь проникли прохладные пальцы, а член погрузился в горячий влажный рот. Толчки были глубокими и медленными, Серёжа всё делал так нежно, как в первый раз, и Кондратий тёк, пока его член тёрся о горячий Серёжин живот, зажатый между двумя телами. Время растянулось, стало тягучим и вязким, как карамель. Кондратию не хватало воздуха, он судорожно вдыхал между поцелуями, плакал и сжимался, пока Серёжа плавно двигался в нём и с нежностью шептал: мой хороший, ты моё счастье, ты молодец. Переубеждать Серёжу у Кондратия не было сил, он задыхался от все той любви, в которую укутывал его Сергей, поэтому ему оставалось только поддаться и принять её. — Наверное, нам нужно ещё раз в душ, — сонно пробормотал Кондратий. — Только я не могу двигаться. — Это тоже завтра, — Серёжа поцеловал Кондратия в мокрую макушку, прижал к себе. — Обтёрлись и хватит. Отдыхай. Измотанный прошедшим днём, наплакавшийся и после успокоенный, Кондратий заснул в объятиях Серёжи умиротворённым.