Убитый словом

Раньше, глядя на чужие фото, Слава расстраивался, теперь — равнодушно улыбался, сверля их пустым взглядом. Рука легко соскабливает распечатки со стены, еще легче — кладет в мусорку, с такой небрежностью, словно рекламку с лифта содрал. Вытаскивая из рамки скрин, медленно сминая и разрывая открытку с автографом, Карелин чувствовал небывалое удовлетворение. Ему это больше не нужно. Ему больше ничего не нужно, только еда, вода и деньги — на геру. Излишне деятельный в своем желании достичь цели Слава сел на хмурый действительно быстро, и теперь чувствовал себя свободнее, чем когда-либо. Люди, чувства, социум, его больше не волновало ничего, кроме дозы, и это было лучшее, что он когда-либо ощущал. Быть одному в полной самодостаточности — мечта, недостижимая для всех, кроме него. Из всего мира он общался только с барыгой и с кошкой, которую, разумеется, просто не мог прекратить любить. Она же животное — маленькое и милое, она не заслужила к себе неуважения, поэтому изредка выбирался в магазин Карелин, в основном, только из-за нее — купить корма и молочка. Себя он кормил гораздо хуже, чем собственного питомца, но на это было в целом плевать, голод и жажду он испытывал уже не так сильно, из-за чего чувство превосходства над собой прошлым только усиливалось. Словно он становился сверхчеловеком, которому все по плечу. Однако, не стоило забывать, что только в приходах. Звенит звонок, и Слава испуганно подрывается к двери, надеясь, что это не менты. Щурится, всматриваясь в глазок, неожиданно осознавая, что за дверью стояла его мать. Припомнил — звонила ему вчера, но он был вмазанный, не смог ответить. Они общались все меньше, и он чувствовал за собой некоторую вину, но, как и остальные переживания — она уходила, стоило ему только пустить по вене, поэтому какая разница? Неуверенно открыв дверь Слава давит из себя улыбку, махнув рукой. — Привет, мам, — голос сиплый с непривычки, разговаривал он только с кошкой, когда тетешкал пушистую милаху, и то не часто, скорее просто издавая звуки умиления или довольно скалясь. Женщина за порогом выглядит встревоженно и устало, — Чего стоишь? Заходи, — он отходит от двери, неловко почесав затылок, бегая взглядом по квартире. Слава сущему, вещества и шприцы всегда лежали в укромном месте, в его хате можно было придраться лишь к легкому бардаку и невынесенному мусору. Зайдя внутрь женщина тихо вздыхает, прикрыв за собой дверь. — Нам надо поговорить. — Хорошо. Проходи в кухню, у меня еще осталось немного чая, только вот сладкое к нему закончилось, но могу сделать пару бутербродов, — мозги соображают исключительно туго, но даже сквозь пелену новой синтетической любви он мог понять, что пришла она не просто так. И взгляд ее нервно бегает не просто так, и руки дрожат — тоже. Разговор будет очень серьезным, но, что самое страшное — он знал о чем. И ему нечего было противопоставить. Женщина хочет что-то возразить, но, сжав губы, раздевается — проходит в кухню, печально садится за стол, задумчиво сцепив руки, тяжко сверля скатерть взглядом. Слава принимается возиться с заваркой, ожидая. — Твоя девушка приходила ко мне недавно, — начинает она, и Карелин больно прикусывает щеку изнутри, стараясь не выпускать агрессию наружу. Кто бы сомневался. Кто-бы-сука-сомневался. — Правда? Что рассказывала? — Слава строит из себя святую невинность, заливая кипяток в чайник, к заварке, поставив его на стол, сев напротив, излучая дружелюбие, пытаясь им скрыть ненависть. Не только кинула в сложной жизненной ситуации, решила в довершение испортить его взаимоотношения с мамой? Прекрасная девушка. Умом Карелин понимал, что она просто за него волновалась, но ему было плевать — все, что он испытывал к другим людям сейчас — злость и отторжение. Это она его оставила, а не он ее. Она опустила руки. Она сдалась, покинув. Не он. — Я…- Женщина хочет что-то сказать, но в итоге замолкает, тихо вздыхая, словно не зная с чего начать, — Прости, это правда сложно. Ты очень сильно изменился за последнее время, — она отводит взгляд, стараясь не смотреть в чужое лицо, и Карелин правда не понимает, в чем дело. Опустив взгляд замечает, что сидит в футболке. Шрамы от уколов — как на ладони. Что уж говорить, сам он сильно похудел, под глазами запали глубокие круги, словно несчастный призрак былого себя — жизнь уходила из него, оставляя только зависимость и мнимую свободу. Осознав это сейчас Слава с ужасом взялся за голову, глубоко вздыхая. Блять. Самые тупые проколы — самые разрушительные. Ебаная футболка, вот сообразил бы он накинуть кофту… Ничего бы не изменилось. — Не могу упрекать тебя за твои предпочтения, равно как и не могу понять, как ты променял свою девушку на образ, но есть вещи важнее, — продолжает она, и, сцепив зубы, Карелин понимает, что сейчас будет. Он знает. Разговоры про наркотики в их семье никогда не были легкими, и всю свою жизнь Слава пытался доказать ей что он не такой, как отец. Не бросит. Не сядет на дозу, не променяет семью на сомнительный кайф. И вот они здесь. Женщина словно удерживается от того, чтобы не заплакать. Видно, что она готовилась к разговору, но, слишком чувствительная, все равно начала слезиться. Карелину впервые за долгое время снова было так больно от эмоций — общественные гонения ничто против слез разочаровавшейся в тебе родной матери. Между ними повисает молчание, Слава поднимает взгляд, на лице осталась только беспомощная слабость и боль. — Ты ведь не откажешься от меня, как отказалась от него? — спрашивает Карелин тихо, чувствуя, что истончившиеся нервы готовы дать сбой в любой момент. Эта тема у них болезненная с самого его детства. Женщина молчит, не поднимая взгляда. Хмурится расстроенно, вытирает слезы, подавляя в себе тихий всхлип. — Я не хочу смотреть как ты умираешь. Не хочу, — тихо произносит она, и Слава чувствует, как на собственных глазах наворачиваются слезы. Схватив чужую руку он крепко ее сжимает, не позволяя встать, тяжело смотрит в глаза, сжав челюсти так сильно, что зубы болели — лишь бы не нарычать, не материться. Однако, злость уходит, гонимая страхом. — Я потерялся, мама, — шепчет он почти без голоса, — Весь мир против меня. Какой выбор у меня был? Меня все бросили, — он не контролирует силу, поэтому услышав тихое «больно» словно приходит в себя, ослабляя хватку — не отпуская, чувствуя очередной укол вины. Женщина переводит взгляд с чужого исколотого изгиба руки на глаза — взгляд усталый и печальный. — Выход есть всегда. Ты сам выбрал этот путь. Тихие слова режут больнее любого ножа, Карелин давится слезами, глядя в чужие глаза, крепче сжимает чужое запястье в ладони, не позволяя встать из-за стола, чувствуя, как и сам дрожит. От страха, бесконечного страха того, что первый и самый важный человек в его жизни из нее уйдет. — Помоги мне, — сипло выдавливает из себя Слава, не замечая, как поднялся, нависая, — Пожалуйста. Мама, мне так страшно. Я не могу сам. Меня все оставили, — слезы текут сами, это он уже не контролирует — только пытается не давиться рыданиями, равно как и она. Чужой взгляд такой же испуганный и потерянный, то, как женщина привычно сжалась от эмоционального давления, напоминало ему сцены из детства. Она сворачивалась так же, когда ссорилась с отцом, поднимая тему зависимости. Может, он не заслужил спасения? Может, он такой же? Отпустив чужую руку он тяжело опускается обратно на стул. Она не ответила — ответ не нужен. В нем видят его порочного родителя но, что самое страшное — Слава понимает, что это более чем обоснованно. Из чужих уст звучит тихое «прости», она поднимается из-за стола, говорит что-то еще — про кошку, но Карелин не слышит, оглушенный собственными мыслями. Убегая от реальности, потакая слабости и отчаянию, во что он превратился? С ненавистью глядя на шрамики от уколов в изгибе локтя он уже не чувствовал в себе сил ни на что. С трудом поднявшись идет за матерью, молча наблюдая за тем как та легко находит переноску и забирает его... Нет, их кошку. Пушистая была подарком на какой-то там день рождения, и была у них еще тогда, когда отец был жив. — Пожалуйста, — слезы снова наворачиваются на глаза, и он бы упал на колени, но понимал, что после не сможет встать, — Не уходи, — Карелин снова чувствует себя маленьким ребенком. Маленьким, потерявшимся, абсолютно беспомощным. Тянется, чтобы взять за плечо, остановить, но женщина словно уворачивается, глядя испуганно и с болью. Ничего не говоря уходит, оставляя Славу наедине со своими мыслями. Больно, обидно, но, что самое страшное — ему некого винить, кроме самого себя. Мысли одолевают хищным вихрем, хочется разбить себе голову о стену, разодрать руки, выцарапать глаза и выдрать язык, но вместо этого Карелин высчитывает шаги до тумбочки — дрожащими руками достает порошок. Привычная процедура приготовлений, укол, и вот он чувствует, как его отпускает. Сначала — поглощающее удовольствие от прихода, после которого не остается ни одной дурной мысли — все вытеснены эндорфинами, после — бесконечная апатия, невероятное спокойствие. Слезы высыхают, гримаса расстройства сменяется легким выражением удовлетворения, растянувшись на кровати Карелин тихо вздыхает, погружаясь в трип. Приходя в себя через несколько часов, он как никогда ясно осознает, что в этом мире у него больше нет никого. Даже любимой кошки. Мог ли он что-то изменить? Мог. Лечь в больничку, излечиться от новообразованной зависимости, пройти курс психологического лечения, устроиться вьебывать на какую-нибудь скучную работу. Но клеймо наркомана и гея за ним останется, а творчество уже не вернуть — после случившегося вряд ли кто-то еще будет его слушать, геи наркоманы в России как-то не востребованы. Задумчиво глядя в потолок Карелин думает о том, что сейчас бы ему как никогда была необходима кошка на груди — мурлыканье успокаивало, как и тепло, но вместо этого Славу баюкала лишь тишина, заглушаемая тихими звуками проезжающих изредка машин — жил на первом этаже, так что слышно их было хорошо. Слезы текут сами по себе, боль словно фон — он ее уже не чувствует, лишь слезится, размышляя. Теперь он наконец-то понимал отца. Раньше Карелин думал, что тот поступил как идиот, променяв любящую семью на наркотики, но глядя на себя понимал, что сделал то же самое. Тогда он был слишком мелким чтобы понять чужие проблемы, так что не мог знать, что было у папы на душе. А хотелось. Хотя, в любом случае, Слава уже не находил в себе силы чтобы осудить его как раньше. Возможно, отец был бы единственным человеком, что не стал осуждать его в сложившейся ситуации, но, увы — он мертв, и поговорить с ним возможности не представлялось. Безумно хотелось слетать в Хабаровск, посидеть рядом с родной могилкой, выпить и подумать обо всем еще раз, но у него даже не было сил чтобы встать с кровати. Следующие пару дней он даже не ел — разве что что изредка пил воду, когда ходил на кухню, чтобы посмотреть в окно. В перерывах между приходами и сном он просто смотрел на улицу, наблюдая, как живут люди. Как нормальные члены общества чему-то радуются, чему-то огорчаются, с кем-то общаются. Боли уже не было, только апатия и глубокая тоска, укрывшая его неподъемным покрывалом. Высчитывая очередную дозу Карелин понимает, что у него осталось еще на три употребления. А еще — что денег почти нет, и что воли к жизни в нем осталось на половину чайной ложки. Сам не осознает, как идет на кухню — вскрывает спрятавшуюся в углу шкафа бутылку водки, наливает себе целый стакан и выпивает залпом, закашлявшись от того, как разбавленный спирт обжег горло. Возвращается, готовит все, что осталось, уже не разделяя. Ложка, жига, шприц, пробитие исколотой вены — отложив иглу, чувствуя себя слегка замерзшим, Слава спускается на пол, пока еще может двигаться — садится спиной к батарее под окном, подтягивая колено к груди, обнимая одной рукой, пустым взглядом сверля пол. Сначала он не чувствует ничего, позже — глаза закатываются, недолговременное небытие сменяется измененным углом мировосприятия — он словно видит себя со стороны. Бледный, тощий, жалкий — настоящий наркоман, пускай до фоток «до-после» ему было далеко, но, принимая во внимание за какие короткие сроки он довел себя до такого состояния... Не удивительно что мать расплакалась увидев такую убогую пародию на то, каким ее сын был. Глядя на себя Карелин чувствовал призрак боли и обиды, впрочем, быстро выветривающийся. О чем оставалось жалеть? На этом его путешествие оканчивается. На плечо словно опускается чья-то рука, и Слава оборачивается, неожиданно ощутив себя маленьким ребенком. Хмурится, задрав голову, разглядев за своей спиной Романа. — Я умираю, — констатирует Карелин, снова глядя на свою бренную физическую оболочку, после чего тихо вздыхает, — Ты пришел, чтобы забрать меня? — Пока нет. Ты и сам знаешь, — Худяков улыбается — это слышно по голосу, и Карелин снова оборачивается, глядя на чужое добродушное лицо, чувствуя желание заплакать, но не имея к этому возможности. Неуверенно обнимает, уткнувшись лицом в чужой живот, жмурясь. Голову оглаживает теплая ладонь, и его, неожиданно, посещает небывалое смирение. С прошлым, настоящим и будущим — со своей судьбой. Слова не нужны, Рома — всего лишь проекция его умирающего мозга, но тишина вскоре нарушается чьим-то голосом. Чужим и знакомым — нервно зовущим. Карелин не хочет оборачиваться. — Тебя зовут, — бережно напоминает Худяков, поглаживая чужие маленькие плечи, и Слава лишь крепче обнимает его, узнавая голос. В груди зреет недовольство — знакомое звучание вызывало много противоречивых эмоций — он же просто хотел уйти с миром, — Может вернешься? Ты ведь не хочешь умирать. — Никто не хочет умирать, — Карелин оборачивается, глядя, как его девушка со слезами на глазах тормошит бессознательное тело, вызывает скорую, пытается привести в сознание, — Но есть ли у нас выбор? Слава отпускает Романа, наблюдая. Он уже выглядел почти как труп, смехотворно наблюдать как его тушу выносят, тащат до скорой, пытаются привести в чувства. Теряющееся с каждой секундой дыхание не восстановит даже налоксон*, которого в скорой не оказалось. Может, он бы еще мог что-то сделать, придя в себя раньше, но он не хотел. Умирать не хочет никто, но разве смог бы он жить дальше? Обернувшись на Романа, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, навеянные остатками эмоций, что вызывала увиденная картина, теряя из виду машину скорой, он протягивает Худякову руку. — Куда тебя отвести, Слава? — Роман улыбается, и Карелин невольно улыбается в ответ, чувствуя, как обрывается что-то, что связывало его с этим миром. Все уходит, остается только бесконечное спокойствие и тихая радость. — Отведи меня к папе. Огни гаснут, и на пути к далекому свету их сопровождает только глубокая темнота. Отпустив чужую руку, словно слыша узнаваемый до боли голос, зовущий его, Слава бежит к выделяющемуся на фоне мягкого сияния силуэту, счастливо улыбаясь, пока вдали монотонно пищит кардиограф. Fin