Дневник

— Вы уже выбрали? — вежливо осведомился незнакомый голос, выхватывая его из прострации. Мэттью потребовалась пара секунд, чтобы понять, что миленькая продавщица обращается не к нему, а к матери, которая, кажется, уже некоторое время разглядывала прилично выглядящий, пусть и далеко не новый сервиз. Здесь все выглядело словно бы искаженным неправильной неравномерной сепией, отчего казалось устаревшим — ну, не то, чтобы это было далеко от правды — и душным, как если бы Мэттью был клаустрофобом. Маленьких помещений как таковых он вовсе не боялся, а подобные небольшие антикварные лавочки попросту не любил из-за их нелепого желания казаться такими стоящими и богато выглядящими, когда большая часть товаров была определенно куплена у банкротов за бесценок и у отчаявшихся с сильной скидкой, и даже если здесь действительно было что-то на самом деле ценное, на фоне фальшивок оно попросту терялось. — Дайте мне еще немного времени, — любезно попросила у продавщицы его мать, и Мэттью подавил вздох. В плане, он, конечно, любил своих родителей и все такое, но это не значило, что он будет игнорировать все их минусы, и Эбигейл всегда была слишком медлительной. Это, наверное, было последствием того, что еще в школе она, закончив писать контрольную, весь остаток времени перепроверяла ее, даже если понимала, что за прошедшее время ее глаз замылился настолько, что она не сможет найти ошибку. Даже если до конца времени было еще больше часа. Всем видом изобразив полное смирение с ситуацией, зная, что ни продавщица, ни мать, не видят его лица, Мэттью постарался заставить себя вглядеться в окружающие его вещи. Вся эта оранжевость магазинчика действительно давила, и ему стоило сосредоточиться, если он не хотел через минуту пулей вылететь отсюда из-за того, что воздуха перестало хватать. Вынужденно сфокусировав взгляд, Мэттью позволил ему скользнуть далее, цепляясь за примечательные объекты, но стараясь не задумываться о том, какая несчастная обнищавшая старушка при каких обстоятельствах принесла им ту или иную вещь. Первыми оказались пузатые фарфоровые ангелочки, по видимости, парные, и у правого минимум раз точно откалывалось слишком выпирающее крыло: приглядевшись, он заметил в редких местах заметную тонкую линию склейки. Не самая плохая работа, но знающий человек сразу поймет, что не так, и потому их все еще не купили. От разжиревших детей к старинным деревянным часам с лепниной из золота или подкрашенного под него металла. Из тех, что обычно висят в гостиных приметных поместий, и оттого явно слишком громоздкие для того, чтобы быть в месте, хоть немного менее помпезном. Казалось, что вроде и ладная штука, и бьют, вероятно, звучно и с оттяжкой, но владелец, наверняка зная, кому такое может быть нужно, завалил невероятную цену, с которой хер пободаешься. Поэтому теперь часы даже в полдень не бьют — всех покупателей бы распугали, явно же громкие. Статуэтки и фигурки разных видов и мастей, старинные подушки и вышивки, одинокий глобус в углу, куча едва ли не сваленных никому не нужных подсвечников, комоды, уставленные лампами, старинные картины — либо репродукции, либо оригиналы никому не нужных авторов, даже если было что-то стоящее, его давно отсюда забрали, — почти истершиеся книги в твердых обложках, зеркала, потемневшие от ржавчины и сошедшей краски игрушечные машинки, бесконечные вазы всех эпох, черная тетрадка… Черная тетрадка? Мэттью аж замер, в неподдельном удивлении разглядывая данный экспонат. Ранее он думал, что за время, пока мать таскала его по подобным захолустным магазинчикам в поисках достаточно презентабельного фарфора, ему удалось получить примерное понимание о том, что в таких местах продают и что вообще демонстрируют на прилавках. Совершенно невзрачная тетрадка — не книжка, скорее личный дневник или нечто вроде — в это понимание не вписывалась. Хотя, в любом случае, это все еще могла быть тетрадка какого-нибудь мега-пафосного творца, о котором он, разумеется, ничего не знает и знать не захочет, но… Мэттью нахмурился. Словно бы матовый бок невзрачной тетрадки до непонятного приковывал его внимание. Не прямо осознанно, больше на интуитивном уровне, но ему было сложно отвести взгляд, и с каждым мгновением это словно бы становилось еще на пенс сложнее. Да и что, впрочем, такого интересного могло быть в глупой тетрадке, если бы она была важным экспонатом, ее бы точно подписали для особо тупых — навроде него, с иронией заметил Мэттью — а не стали бы, знаешь, просто класть с надеждой на то, что хоть какого-то ценителя действительно заинтересует хоть как-то обычная черная тетрадка. Он приложил воистину гигантское усилие для того, чтобы оторвать взгляд, но в голове осталось непонятное чувство нецелостности. Словно бы… — Благодарю за визит, мэм, — вежливо сообщила продавщица. Выглядела она немного уставшей. Ну да, мама у кого угодно мозг через трубочку выпьет, пока не узнает все, что нужно. Он, кажется, всерьез завис, в неявной прострации пялясь на ее бэйджик, где якобы каллиграфическим шрифтом было выписано «Оливия». Мэттью застыл на достаточное время, чтобы не заметить подошедшую откуда-то сбоку мать, хотя явно должен был если не слышать шаги, то заметить периферийным зрением. — Ты чего? — осторожно осведомилась у него Эбигейл, и он силой перевел взгляд на нее. Ее руки были пусты — его мать, очевидно, была недостаточно глупой для того, чтобы тащить через треть Лондона чертов сервиз вместо того, чтобы доплатить за его бережную доставку. И он задумался — тоже крайне заторможено, словно бы сопротивляясь, и мысли, обычно такие резвые, стали напоминать полузастывшее желе. Шестеренки в его мозгу отчего-то упорно отказывались работать так, как положено, и его клинило-клинило-клинило так, как если бы от происходящего здесь и сейчас цирка зависела, ну, скажем, вся его дальнейшая жизнь. Очередной бред, тянущий разве что на фэнтези-роман. — Что это за черный дневник, мэм? — спросил он, кажется, до того, как решить, что говорить — слова бездумно сорвались с его языка, и теперь вот Мэттью казалось, что это было именно то, что он хотел спросить. Голова до странного кружилась — да ну, тут не в самом же дело душно, вон, форточка постоянно открыта, да и день сегодня нежаркий, это просто цвета окружения так неблагоприятно сказываются. — Его отдали нам буквально пару дней назад, — до странного индиффирентно пожала плечами продавщица. Таким странно-контрастным казалось то, насколько этот черный прямоугольник притягивал его, и насколько был неинтересен этой девчонке. — Я положила его на свободное место с надеждой, что кого-то заинтересует. Его уберут на полки, когда мы подберем хотя бы немного более интересный товар. — Она взглянула на мальчика с фальшивой вежливостью уровня мы-будем-рады-если-ты-это-заберешь. — Вас интересует, сэр? Это почти пустой дневник мальчика, рожденного между двумя войнами. Несмотря на то, что это, в какой-то мере, история, ты можешь использовать его в качестве личного дневника. Он выглядит довольно презентабельно, разве тебе не нравится? Мэттью смерил черную тетрадку еще одним очень долгим взглядом, словно что-то заставляло его смотреть на нее, и медленно кивнул. Он хотел ее. Это было интересно, и, в конце концов, почему нет? — Отлично! — и вновь к маме, ведь здесь он — лишь низкий девятилетний мальчишка, не способный оплатить даже столь ничтожную покупку самостоятельно: — Мэм, мы даже готовы сделать вам некоторую скидку, я вас уверяю… Реальность вновь приобрела нормальные цвета лишь после того, как он сделал первый вдох, выйдя на улицу. К груди он прижимал эту странную черную тетрадь, казавшуюся лишь немного потрепанной, и думал о том, что, наверное, ему самое время сейчас завести личный дневник. Это казалось и вправду хорошей идеей, ведь он, будучи довольно замкнутым мальчиком, редко шел на контакт со сверстниками и младшими. «Может, это даже решит какие-то мои проблемы», — сомнительно подумал Мэттью, впоглаза следя за тем, чтобы мама оставалась рядом. В любом случае, до дома им оставалось полчаса на такси, либо сорок минут в автобусе, и там еще немного пешком. Обычно он начал бы злиться и капризничать, говоря, что после настолько выматывающего галопа по магазинам его не держат ноги, но сейчас все это уже не казалось настолько важным, и он смиренно пережил толкучку общественного транспорта, словно бы потеряв это время из памяти, уйдя в себя настолько глубоко, что все вокруг уже не было столь значимым. До неожиданного насладившись свежим воздухом после автобуса, он неторопливо побрел вслед за Эбигейл. Мэттью знал эти места наизусть — несмотря на то, что у него было не так много хороших знакомых, а друзей и подавно, он любил гулять почти все свое свободное время, захватив с собой легкий ланч из бутербродов и книжку по научной фантастике. У него было с десяток мест по их району, где он любил засиживаться, от дальней скамейки в парке до разветвления в стволе толстого дерева, и лишь половину из них знали родители. Скорее всего, заметил он самокритично, еще несколько им удалось бы найти, если бы это было действительно важно, но пара оставалась истинно неприкосновенной настолько, что он, пробираясь к ним, как в его любимых шпионских боевиках проверял, нет ли слежки. Папа уже был дома и с радостью обнял их обоих по отдельности и вместе еще на пороге. С кухни шел яркий запах фишэндчипса, и, кажется, рисового пудинга, поэтому он под родительские смешки постарался как можно быстрее раздеться, помыть руки и очутиться за столом. Тедд в свободное от работы время в те разы, когда возвращался раньше Эбигейл, готовил просто невероятно вкусную еду, и потому следующие полчаса, включающие в себя время на традиционный чай, он действительно наслаждался всем тем, что им приготовили, искренне радуясь, что его папа такой крутой. Лишь после он, наконец, очутился у себя в личной комнате, немного темной, но нестрашной, отчего-то все еще в обнимку с тетрадкой — он ее вообще из рук выпускал? — и стоящим в странной прострации. Оправившись, Мэттью подошел к своему письменному столу, кладя тетрадку перед собой и садясь за отодвинутый стул. Мало понимая, чего он ожидает, Мэттью открыл первую страницу — ту, на которой обычно указывают авторство — и увидел выведенное аккуратной рукой: Дневник Тома Марволо Реддла, 1938 гг.