Дневник

Пусть на следующий день решение завести личный дневник и показалось опрометчивым, со временем Мэттью все же смог по достоинству оценить приобретение: даже гелевая ручка почти не размазывалась, словно бы впитываясь в плотную и приятную на ощупь бумагу, а рассказывать бездушным листам о том, что случается в твоей жизни, оказалось намного проще, чем кому-либо живому. Мэттью Эдвардс был, конечно, мальчиком подозрительным, и потому всегда умело прятал тетрадку, как беря с собой, так и оставляя в тайнике под половицей дома, но он не мог отрицать, что вероятность нахождения тетради была гораздо меньше вероятности предательства от любого из его псевдодрузей. Несмотря ни на что, он так и не завел настоящих: две неудачные попытки еще в совсем юном возрасте продемонстрировали ему всю неподходящесть людей как тех, кому можно бы было довериться. Он взял за привычку каждый день хотя бы минут по десять уделять на дневник, рассказывая на его листах о чем угодно. На них не нужно было лгать и подлизываться, не надо было увиливать и лукавить, но можно было топить строки в накопленном внутри выедающем яде и чернильной ненависти ко всему вокруг, не принадлежащему к узкому кругу истинно любимых — но не доверенных — людей. Но даже таковых было мало — родственники со стороны матери перестали с ней общаться после того, как она переехала в Лондон из штата Мичиган, а у отца из живых родственников оставалась лишь бабушка, живущая в пригороде. Но было так хорошо, укрывшись от людей в малоизвестном уголке под мостом, наблюдая за текущей внизу неторопливо-вялой речкой, подсвечивая себе карманным фонариком, рассказывать о том, как глуп Тони, действительно считающий, что ему удалось втереться к нему в доверие, словно бы он хоть раз еще на это поведется, и как противна Сара тем, что пытается добиться его, считая, что нытья и требований вместе с небольшим кокетством будет достаточно для того, чтобы он пал к ее ногам — от кого только нахваталась? Мэттью задумчиво чешет черной шариковой ручкой щеку. Сейчас, по прошествии нескольких месяцев, он уже не был полон ненависти: бумага стерпела все, а он пропустил произошедшее через себя на трезвую голову, и смог все принять. В конце концов, даже с его извращенным восприятием все происходящее оставалось возней глупых детей в песочнице, считающих, что они невероятно умны, но остающихся на уровне элементарных интриг. Если он рано или поздно вырастет из этого, то почему бы не начать уже сейчас. Джим, задумчиво протянул Мэттью, продолжая записывать свои мысли, явно хочет подставить меня, но до поры, когда ему это удастся, он будет строить из себя моего друга, имея возможность подобраться достаточно близко для того чтобы поставить подножку. Несмотря на то, что я не демонстрирую ему своего расположения, он продолжает вести себя так, как будто все нормально. Скорее всего, Джим постарается подставить меня на следующей контрольной, подкинув шпаргалку. Кажется, кто-то завидует лучшим оценкам в классе и эйдетической памяти. Мэттью усмехнулся, думая об этом — ему еще даже не было десяти, а он уже привык к зависти. И никому не доверял. Раньше не считал, что хоть кто-то заслуживает доверия, а потом у него появился дневник, и откровенные разговоры потеряли смысл. Ему сначала подумалось, что показалось, и потому Мэттью отложил мигом погасший фонарик в сторону для того, чтобы усиленно протереть глаза. Проморгаться, смотря на почти ленивое течение реки. Вновь взяться за дневник. Ничего не изменилось, и одно осознание данного грозило вбить Мэттью в оглушительную прострацию. На ранее белой бумаге кто-то невидимой рукой аккуратным, почти изящным почерком вывел: «Я понимаю тебя. Билли тоже мне завидовал — хорошим оценкам, умением владеть собой. Он был полной занозой в заднице с его невероятным желанием поймать меня на оплошности, и из-за него мне пришлось перестать ошибаться.» В тот момент Мэттью был поражен — очевидно, что нормальные личные дневники не умели говорить, даже если в них всю душу вложишь. Он никогда не сталкивался с подобной ерундой, и сейчас он пытался придумать любую уловку, которая позволила бы кому-бы-то-ни-было писать в его дневнике, чтобы это не выходило из его прежнего понятия о реальности. Но в голове оглушительно стучало осознание — нет, никто не смог бы, в твоей действительности это невозможно. В груди ощутимо зашевелилась искренняя паника, но он, все еще находясь в неприкрытом шоке, дрожащей рукой вывел: «Кто ты?» Ответ пришел незамедлительно, как если бы отправитель только этого и ждал. Его почерк был в разы симпатичнее, чем у самого Мэттью — ровным, аккуратным, почти каллиграфическим, словно бы он рисовал по бумажному шаблону. Он, наверное, не мог бы так — задумываясь о том, как сделать симпатичнее, понасажал бы клякс, и ощущал бы потом себя полнейшим идиотом. «Меня зовут Том. Когда-то раньше я был владельцем тетради. Том был очень сильным волшебником, и он запечатал в дневнике слепок своего воспоминания о школьных годах. Я читал то, что ты писал сюда, на протяжение всего времени, и, мне кажется, мы могли бы подружиться. Мы похожи, а у Тома никогда не было настоящих друзей». Мэттью отупевше пялился на строчки. «Волшебником?» — вывел он перед тем, как начать думать хоть о чем-то, и еще с мгновение осоловело смотрел на написанные буквы, как если бы видел английский алфавит впервые. Волшебники были сказкой, историей из фэнтези, чем-то далеким и нереальным, странным, совершенно ему ненужным тогда, когда под рукой была любимая научная фантастика. Но психоистория и план Селдона были там, на страницах истории, а дневник, утверждавший, что имеет воспоминания волшебника, был здесь, у него, и он не был простой выдумкой. Мэттью смерил строки долгим и крайне тяжёлым взглядом, полный непонятных сомнений… Но потом он все же смог пересилить себя, после чего с оглушительным хлопком закрыл дневник, спрятал его в укромное место на балках, после чего по малозаметной тропе бросился отсюда прочь. Может, Мэттью и не был гением, но понимал, что нельзя, увидев, что твой личный дневник начал отвечать тебе, сделать вид, что все нормально. *** В тот день он вернулся домой, рассеянно поздоровался со смотрящей идущий по тв «Мыслить как преступник» Эбигейл, штатно съел порцию утренней яичницы с беконом, а потом заперся в своей комнате с уроками. Почти искренне пытаясь уделить им нужное внимание, Мэттью все равно не мог перестать думать о чертовом странном дневнике, о том, что это вообще такое было, и как ему теперь быть. Раз за разом его мысли возвращались к укромному месту в балках моста, где он был в искреннем ступоре от выписываемых непонятно кем слов — к ситуации, которую он не мог объяснить логично. Он увлекался какое-то время стеганографией, таскал с собой ручку-невидимку с фонариком вместо округлого ластика, но ни один из известных ему способов не позволял постепенно, словно бы демонстрируя написание в сей момент, проявить черные буквы. Даже если допустить, что все сложилось настолько удачно, что до этого он ни разу не засвечивал фонариком конкретно в ту область страницы, и оттого буквы проявились настолько… вовремя. И даже это не объясняло то, что пишущий словно бы говорил с ним, отвечая на его фразу о Джиме, а уже после пояснил, кем является. В конце концов, Мэттью, конечно, любил научную фантастику больше, чем фэнтези, и ему хотелось бы думать о том, что это он в будущем передаст запись сказанного им в тот день путешественнику во времени, который вернется в прошлое, чтобы оставить ему в дневнике все эти скрытые послания, а потом подкинет дневник туда, куда он придет вместе с мамой в поисках сервиза для приема особо-важных-гостей, но… Но — признал он самокритично — у такого варианта было гораздо больше сюжетных дыр, чем у выдвинутого самим дневником, про воспоминания и волшебство. С другой стороны, латать сюжетные дыры в фэнтези-романах всегда было гораздо проще, ведь, ну да ладно? Научная фантастика была научной именно из-за того, что старалась хотя бы выглядеть оправданной. А те немногочисленные истории про волшебников, которые он так или иначе все же читал — нет. В ту ночь он толком не поспал, продолжая думать о дневнике и почти полностью содрав простыню с кровати своими почти нелепыми метаниями. В школе — тот день был понедельником — он был даже более апатичен, чем обычно, даже не игнорируя всех этих идиотов вокруг него, а попросту не замечая, возвращаясь к реальности только на уроках. Этот странный магический дневник словно бы тянул к себе подобно магниту, вызывая навязчивые мысли, заставляя уходить в них с головой, мешая думать хоть о чем-то еще, притягивая, притягивая, притягивая. Он досидел последние уроки как на иголках, не обратил ни малейшего внимания на бросившегося к нему почти наперерез Тони, в задумчивости покинул территорию школы, поводил кругами невидимых наблюдателей — не то, чтобы он действительно был настолько параноиком, но предпочитал предпринимать меры предосторожности — и только после, зайдя в переулок и удостоверившись, что за ним точно никто не следит, Мэттью нарочито неторопливо направился к злополучному мосту. Добравшись до него через несколько километров околопересеченной местности, Мэттью аккуратно спустился по пологому берегу к неизменно-спокойной реке, после чего подошел к опоре моста и зацепился за малозаметный уступ, кошкой подтягиваясь еще выше, чтобы зацепиться за следующий, там — за еще один, и залезть за крупную балку, расслабленно выдыхая. Он лазал здесь так часто, что давно перестал бояться, но в его жизни никогда не было слишком много физических нагрузок для того, чтобы без проблем карабкаться по стенам. И здесь, слившись с не менее черным окружением, в отверстии все также лежит дневник, даже не успевший отсыреть. Хотя — думает Мэттью слишком легкомысленно для этой ситуации — это ведь магическая тетрадка. Не было бы ничего странного в том, что она защищена от промокания. И подобные манипуляции еще и объяснили бы, почему листы за пятьдесят лет даже не пожелтели, оставшись настолько белыми, как будто дневник был совсем новым, а не достаточно старым для того, чтобы попасть в качестве не особо важной ерунды в захолустную, но антикварную лавку. Из школьной сумки — домой же так и не забежал — Мэттью достает пенал, и уже оттуда выуживает синюю шариковую ручку. Ему все еще немного страшно, но где-то внутри стынут жилы от одной мысли о том, что он оставит тетрадку здесь еще хотя бы на пару дней. Отложив сумку подальше, он укладывает дневник себе на колени, довольно привычно удерживая фонарик в зубах, открывает тетрадку, и, немного подумав, пишет: «Здравствуй, Том. Расскажешь мне про волшебство?» Он еще не привык окончательно, но на проявляющиеся надписи смотрит уже почти спокойно. У него было время на то, чтобы принять сам факт и не пытаться делать вид, что это все — постановка. Том — ну, его воспоминание, но Мэттью все равно хочет называть его Томом, потому что так все немного проще — пишет все тем же поражающе-красивым почерком, явно не торопясь, но и не сбиваясь. Он словно человек по ту сторону стекла, который пальцем вырисовывает на заиндевевшем окне знакомые слова. «О, конечно. Ты ведь сам волшебник. Тебе стоит об этом узнать», — отвечает он совершенно непосредственно. «С чего ты взял?» — нахмурившись, уточнил Мэттью. «Все эти странные события вокруг тебя. Невидимые подножки недругам, невозможные прыжки, безболезненные падения, переставшие замечать тебя люди. Ты ведешь дневник не так давно, но этого уже достаточно, чтобы судить», — вдумчиво поясняет ему Том, приводя в пример особо запомнившиеся тогда случаи. Мэттью невесело ухмыляется, вспоминая, как навернулся с того самого дерева с развилкой, да так, что точно должен был себе что-нибудь сломать, но отчего-то даже синяков не получил. Родители про это, разумеется, так и не узнали, ведь ему хотелось оставить это место от них в секрете. Странности, впрочем, тоже. «Допустим», — все еще немного скептически ответил Мэттью. После странного дневника он был готов поверить во многое, но все те странные случаи могли быть последствием чего-то другого, объяснимого куда проще, чем магия. — «Я могу ее как-то развивать?» «Разумеется. Правда, считается, что ты сможешь начать этим заниматься только в Хогвартсе, но, на самом деле, чем раньше, тем лучше. Маги, живущие в семьях магов, начинают обучение с шести лет». «Хогвартс?» — недоуменно переспрашивает Мэттью. Но, по крайней мере, теперь он действительно заинтересован. «Магическая школа. Тебе придет письмо о поступлении туда в одиннадцать. Семь курсов обучения в пансионате». «Ох, черт!» — он немного расстроен из-за того, что собирался поступить в колледж. С другой стороны, если Том не лгал ему, то впереди был мир, полный волшебства, и это могло быть многим интереснее юридического. Он все еще оставался настороже, но ему хотелось знать больше. — «Хорошо, как мне начать тренироваться, Том?» «Этим стоит заниматься в максимально безопасных и удаленных от людей местах. Даже с моими указаниями слишком многое может пойти не так», — Мэттью почти представил, как Том пожимает плечами. «Хорошо. Думаю, я смогу попасть в такое место завтра. Поговорим позже, Том: мне нужно добраться до дома». Закончив писать, Мэттью сложил тетрадку, фонарик и ручку обратно в сумку, после чего привычными движениями спустился на землю. Вернувшись домой, он действительно постарался сделать вид, что все как обычно — поел, посмотрел сериал с мамой, сделал уроки, пошел спать — но на самом деле все не было в порядке: может, он и был скептиком, но внутри уже поверил словам Тома. И теперь у него под половицей хранилась его настоящая тайна. На следующий день ему пришлось окончательно поверить своему знакомому-из-дневника: забравшись в заброшенный дом, он вдумчиво последовал всем инструкциям Тома, и спустя всего час — он был достаточно усидчив для подобного — вызвал небольшой шарик света, липнущий к ладони. В конце концов, Мэттью оставался ребенком, и он был попросту очарован идеей попасть в невероятный магический мир, чтобы стать сильным волшебником. Сначала бывший лишь знакомым, из которого можно было украдкой тянуть нужную информацию, держа на дистанции, со временем Том становится ему настоящим другом — ну, за исключением того, что нематериальным. Несмотря на то, что Мэттью теперь знает, что в его дневнике живет квазиживая сущность, он продолжает больше по привычке писать в него обо всем, но теперь может получить отдачу — Том рассказывает истории из своей тяжёлой приютской жизни, про падающие на головы бомбы, когда ты — малолетний маг на летних каникулах, про пренебрежение и ненависть его времени, но вместе с этим он говорит и про волшебный Хогвартс, кажущийся эфемерной дымкой, магический — квазиживой? — замок со странными преподавателями и кучей секретов, про магические поселения, причудливые и непонятные, полные магов, так непохожих на обычных людей, а ещё — учит Мэттью заклинаниям, вызывая искренний восторг. Конечно, в первое время не так просто, ведь Том это строки на страницах дневника, а не настоящий человек, и он не может так точно объяснять, как и что делать, но со временем ему удается разобраться во всем этом, после чего обучение пошло гораздо проще. Он становится совершенно обычным ребенком в то мгновение, когда через горлышко касается чуть теплого голубого огонька, помещенного в пузатую банку из-под помидоров, но натягивает маску закрытого и апатичного в мгновение, когда покидает облюбованное под это пристанище. Со временем Мэттью перестает ходить в свое убежище под мостом из-за того, что ему отчего-то перестает хватать на это сил. Его оценки по физподготовке тоже проседают, но врач лишь безразлично пожимает плечами, прописывая ему комплекс упражнений и спортивное питание. Он пытается решить проблемы заклинаниями, и Том, выслушав проблему, подсказывает ему парочку, но отчего-то приток сил оказывается недолговечным. Под глазами залегают синяки. Том отказывается говорить ему, где в Лондоне находятся точки входа в магический мир, но Мэттью, говоря откровенно, хватает даже его рассказов. С поправкой на то, что у него было очень много информации по любым вопросам, и он писал так интересно, что в жизни, наверняка, был прирожденным оратором. Благодаря скудным описаниям, он мог представить себе Тома, и он, высокий юноша с утонченными чертами лица, в его восприятии всегда стоит в центре аудиторного амфитеатра, полного людей — магов, — и вещает, усилив свой голос Сонорусом, да так, что от него и глаз оторвать нельзя. Мэттью очень нравится чувствовать себя сильным волшебником: потратив на тренировки под начальством Тома он стал в разы сильнее, способный уже сейчас, в свои десять, делать многое из того, что такие, как он — магглорожденные — начнут изучать только через год. И то, они будут использовать концентраторы намерений — волшебные палочки — когда он изначально учился правильно, и оттого ему не нужно ничего подобного для того, чтобы творить магию. Может, ему и грустно, что он не может поделиться этим ни с кем живым, в глазах окружающих оставаясь обычным мальчиком, но он умел хранить тайны, и у него все еще был Том. Больше всего ему нравится левитировать предметы, и если он начинал лишь с одного карандаша, то сейчас тренировался, разными магическими потоками поддерживая разные по всем характеристикам предметы, едва-едва шевеля пальцами. Вся суть в концентрации и в владении собой: пока ты способен держать в голове то, что должен делать тот или иной предмет в подробностях, и вместе с этим поддерживать грамотное вливание энергии, это достаточно легко для того, чтобы справиться. Он способен держать четыре предмета только пять минут, но Том доверительно — наверное, он бы шептал, если бы был живым, думает Мэттью — сообщает ему, что это действительно много для его возраста, а значит — он очень способный волшебник. Должно быть, в магическом мире Британии его ждет блестящее будущее, полное настоящих свершений. В самом деле, он с нетерпением ждет своего следующего дня рождения, хотя он не так давно спраздновал десятый. Пусть он и продолжает учиться магии, ему хочется увидеть больше: посмотреть на Косой Переулок, купить свою первую палочку, ощутить от нее то невероятное тепло — хотя он мог колдовать и без нее, ему хотелось хотя бы попробовать, — поесть странных сладостей и воистину волшебно-вкусного мороженного, посмотреть на магические метлы, сварить свое первое зелье, попробовать сливочное пиво; перейти через барьер на вокзале, сесть в Хогвартс-экспресс, впервые увидеть величественный замок из маленькой лодчонки, попасть в Большой Зал и восхититься живым небом, пройти Распределение и найти дом на ближайшие семь лет… Отчего-то его странная болезнь прогрессирует, и он получает освобождение от физической нагрузки. Родители всерьез озабочены, но врачи не говорят ничего нового, повторяя друг за другом одни и те же бессмысленные фразы. Мэттью не понимает, почему ему становится все хуже, создает вереницу огоньков-созвездий в моменты, когда наконец остаётся в одиночестве, и хранит ставший главной отрадой дневник под подушкой. Залегшие под глазами тени становятся похожи на угольный рисунок, и Мэттью кажется, что он все стремительнее несется в пропасть. С неделю кажется, что ему лучше, но потом Мэттью Эдвардс слегает в постель, и за сутки сгорает подобно спичке, выглядя так до странного умиротворенно в последние мгновения своей жизни. Этот конец закономерен и прост, в нем нет ничего действительно удивительного и странного. Мэттью умер в ту ночь в постели, так и не придя в сознание. Наутро Мэттью Эдвардс, разом переборовший в себе болезнь, оказывается выписан из больницы, и едва не задыхается от того, как крепко его обнимают родители. Они почти похоронили его, но так рады, что он все же справился, что готовы на что угодно, лишь бы показать всю глубину их искреннего счастья. В тот день они весь вечер проводят в парке развлечений, а на обратном пути покупают огромный кремовый торт. Мальчик добирается до своей комнаты лишь к ночи и запирает дверь. Ставший обычной тетрадкой крестраж Том прячет в законное место под половицей, зная, что он еще может ему пригодиться.