Туман

Рокэ открыл глаза, вглядываясь в окутавшую его темноту, понимая, чувствуя кожей, что рядом с ним кто-то есть. Кто-то незримый, но ровно дышащий в кромешной кратковременной тьме, которую, если верить внутренним часам Алвы, в скором времени должен сменить стремительный рассвет, привычный для Туманности Анэма. Миг и… ярко-голубое солнце зальет своим холодным светом отведенный Рокэ отсек, поскольку он накануне не озаботился тем, чтобы опустить иллюминаторную перегородку, а стало быть, Алва без труда сможет увидеть незваного гостя… Вдох, другой… Рокэ заставляя себя не шевелиться, прикрыв глаза, вслушивался в живущую рядом с ним темень… «Кто тут?» — желание задать этот вопрос инспектор Алва ощущал едва ли не физически, и он задал бы его, если бы не звенящий где-то под ребрами страх. Чужое дыхание было отчаянно знакомо, настолько, насколько в условиях проклятой станции невозможно явление того, кому оно могло принадлежать… По загривку пробежал холодок, ладони вспотели… Дыша размеренно и глубоко, Рокэ, вопреки вопившему в нем чувству самосохранения, заставлял себя лежать, имитируя сон и лживо убеждая себя в том, что дело лишь в проклятой станции с творившейся здесь непонятщиной. Уже по дороге сюда Алва испытывал смешанное с тоской чувство тревоги: отчеты, приходящие в последнее время со станции, плавающей на поверхности космическо-туманной аномалии, названной каким-то шутником Туманностью Анэма, мягко говоря, были странными. На станции происходило нечто неладное, что, собственно, и явилось поводом для отправки на нее инспектора Кэртианского космофлота по чрезвычайным ситуациям. Кроме того, Рокэ был хорошо знаком лично с одним из трех ученых, постоянно проживающих на станции и изучающих феномен тумана, и более того — Лионель Савиньяк был его другом… Был… Первое что инспектор по чрезвычайным ситуациям узнал, едва ступив на борт станции — Савиньяк погиб… Неожиданно и странно. То не было несчастным случаем или коварной преднамеренностью, Лионель умер по собственной воле. Самоубийство. Поверить в то, что Ли, являвший собой образец твердости и рассудительности, мог ввести себе смертельный раствор, Рокэ не мог до сих пор, даже несмотря на то, что долго стоял рядом с прикрытым белой простыней окоченевшим телом. Найденная в каюте Савиньяка запись, адресованная лично Рокэ, Ли знал, о его назначении и ждал, ясности в творившееся на борту сумасшествие, не внесла. — Мой дорогой друг, если ты смотришь это, значит меня уже нет в живых, — бледное лицо Лионеля застывшего перед камерой, наводило на мысль о том, что Савиньяк был либо тяжело болен, либо отказывал себе в отдыхе несколько суток. Рокэ вглядывался в воспаленные бегающие глаза Ли, понимая, что с его другом действительно приключилась какая-то скверная история, и человек, глядящий сейчас на него с экрана был вполне способен на крайний шаг. Ли продолжал, бросая куда-то в сторону быстрые, тревожные взгляды: — Прошу, не суди меня строго, то, что я собираюсь… в общем, это не малодушие, отнюдь, и тем более не сумасшествие, Росио. Умоляю, чтобы не происходило вокруг, как бы тебя не корежило, не смей думать, что ты сходишь с ума, это не так. Все что происходит более чем реально, я провел массу экспериментов, выясняя свою адекватность. То же проделали Дорак с Манриком. Мы все совершенно в своем уме, поверь… Лионель дрожащей рукой, отвел со лба некогда бывшую роскошную челку, которая теперь падала ему на глаза неухоженным давно немытым занавесом, и болезненно поморщился: — Росио, друг мой… это все проклятый туман… Объяснить тебе всего я не в силах. Вся эта свистопляска началась после того, как Манрик, несмотря на предписания и этику, во имя науки шарахнул по поверхности планетоида концентрированным пучком рентгеновского излучения. Мы с Квентином согласились на этот эксперимент не сразу, долго взвешивая все за и против, тянули до последнего, исходя из теории о том, что туманность, плотно окутывающая планетоид, есть живая субстанция. Видишь ли, мы оказались правы. Бескрайние просторы живого, словно подгоняемого ветрами тумана, на нашу агрессию ответило довольно своеобразно, если не сказать, жестоко, вытаскивая из нас наружу самое потаенное и глубинное дерьмо… Наш позор, стыд… То, о чем мечталось забыть… Ты сам поймешь скоро то, что я имею ввиду. Я же… я безумно хотел тебя увидеть, друг мой, очень ждал, однако обстоятельства сложились так, как сложились, а потому, прощай и… — Взгляд Лионеля метнулся в сторону, туда, где Рокэ с трудом смог разглядеть нарисовавшуюся в стороне белобрысую щуплую фигурку кого-то, кому определенно было не место на станции… Сидящий перед камерой Ли дернул рукой, поспешно загораживая объектив, после чего, картинка исчезла и вовсе. Он умер, пытаясь спрятать от мира нечто, чего, судя по сказанному, стыдился, но не узнал, что ему это не удалось… Мальчишку, белобрысого, лет тринадцати и чем-то похожего на Арно, Рокэ обнаружил бесцельно бродящим по пустым коридорам станции. Худенький, одетый в расхристанную и разорванную кем-то рубаху, едва прикрывающую бедра, босой… Тот, кого Лионель прятал от мира, после его смерти никуда не делся, бродил с отсутствующим взглядом по непристойно-замусоренным коридорам, а после и вовсе устроился в морозильной камере, где покоилось тело Ли, положив белобрысую вихрастую голову покойнику на грудь и не испытывая ни малейшего дискомфорта от глубокоминусовой температуры. Поговорить начистоту с Дораком так и не удалось. Тот заперся в своей каюте и категорически отказывался выходить, даже несмотря на угрозу Рокэ выломать дверь. — Вам надо отдохнуть, инспектор, — услышал Алва сиплый голос из-за закрытой двери, — располагайтесь в любой свободной каюте, примите душ, расслабтесь после перелета, а лучше поспите. Да, верно, Рокэ, приходите утром, и тогда мы с вами обо всем поговорим… Большего от старика, находящегося казалось в состоянии невменяемости, Рокэ добиться не смог. Ну не ломать же в самом деле, двери… Хотя полномочия у него для этого имелись. Однако не в характере Алвы было пороть горячку. Он оставил профессора Дорака в покое, несмотря на то, что за запертой дверью ему совершенно явно слышались возня и шум, которые не под силу устроить одному, довольно пожилому человеку. Ушел, рассчитывая поговорить с последним обитателем станции, доктором Манриком, специалисту по различного вида энергетическим полям, в том числе психо-полю, которым, по мнению некоторых деятелей науки, был пронизан обволакивающий планетоид туман. Манрик тоже на контакт не пошел, встретил инспектора почти агрессивно, но, в отличие от Дорака, в коридор вышел. И вид у него был не многим лучше, чем у покойного Лионеля, когда Савиньяк записывал свое предсмертное послание. На станции определенно творилось нечто странное. Не обнаружив более ничего, что могло бы разъяснить ситуацию, Рокэ выбрал пустую каюту и попытался последовать совету Дорака, предварительно забаррикадировав дверь стандартным, но довольно тяжелым металлическим шкафом. Уснул он почти сразу, как только в незакрытом иллюминаторе, светящийся в свете голубого солнца туман, сменился полнейшей тьмой. Станция, летящая над зыбкой поверхностью, достигла ночной стороны планетоида, даря своим обитателям два часа темноты. Уснул Алва без снов, усилием воли, заставив себя прервать беспокойный поток мыслей, но не выпуская из руки табельного оружия, которое он в силу своего назначения вполне имел право носить. Именно зажатый в кулаке огнестрел позволил Рокэ отключиться, чтобы дать отдых рассудку, но спать ему довелось недолго. Спустя час инспектор проснулся от острого ощущения чужого присутствия. Рядом. В окутавшей каюту темноте кто-то спокойно и размеренно дышал. Очень знакомо и от того пугающе.