Play With Fire

Все начиналось довольно мирно: мне казалось, мы — друзья. Но я был обманут его золотыми глазами. И постепенно, кирпичик за кирпичиком, он разрушал мой теплый дом, загоняя меня в угол. Это страшно, Волк. Слышишь? Это больно. Остановись, пожалуйста. Хватит. Я не хочу этого. Я не хочу снова быть у кого-то на цепи, когда уже успел попробовать вкус свободы. Свободы от плена. Свободы от того, чего хотят другие, и свободу для того, чего хочу я. Я не хочу быть на цепи у тебя. Но ты все продолжаешь задвигать меня в угол, не позволяя сбежать.       В клетке двое. Темно, время позднее. Здесь нет ни кровати, ни даже стула. Стены и пол мягкие, обитые местами рваной и подшитой обивкой. Где-то виднеются заплаты — ткань невозможно чинить вечно. Волк сидит в дальнем от двери углу. Курит — вынул сигареты из запасов куртки. Старой, изрядно потрепанной, ныне снятой и валяющейся на полу в выпотрошенном состоянии. Волк не сводит внимательного взгляда со своего друга. Русый мальчишка с веснушками по всему лицу перебирает содержимое карманов и раскладывает всё по своим местам. Под потолком растворяется серый дым. — Слушай, Македонский. Мы ведь дружим, верно? Македонский коротко кивает. Он расслаблен, спокоен. Ничто не предвещает беды. Голос Волка тоже звучит буднично. А глаза пожирают чужие руки, то и дело выглядывающие из-под поношенного свитера. Они красные, слегка опухшие от боли других. Македонский старательно прячет их под рукавами. — Что у тебя с руками? — всё же акцентирует на них свое внимание Волк. Македонский отвечает не сразу. — Ничего, — тихо говорит он и лишь сильнее одёргивает рукава. А Волк подозрительно щурится. Встаёт, подходит ближе. Македонский словно совсем каменеет. Волк останавливается рядом и хватает его за запястье, дергая вверх и вынуждая встать на ноги. Македонский зажимает рукав изнутри. — Все хорошо! — говорит он уже громче, старательно отводя взгляд от Волка. Уж больно пристально смотрит, пытаясь заглянуть в глаза. — Отпусти руку… — На этой просьбе мальчик в сером свитере всё же немного поднимает взгляд. У Волка на губах расцветает лёгкая усмешка: Македонский теперь смотрит не на ноги Волка, а на его пальцы, зажавшие сигарету. А ведь он даже не пытается отдёрнуть руку. Ради интереса Волк неторопливо поднимает сигарету, поднося её к губам. Смотрит, последует ли взгляд за ней? И… Таки следует, но срывается на середине пути обратно в пол. Волк не отпускает руки. — Хочешь затяжку? — вдруг предлагает он. — Курил когда-нибудь? Напряжение в руке Македонского сходит на нет, хотя он всё ещё не отпускает рукав изнутри. Волк это чувствует. Македонский поджимает губы, но после негромко отвечает, устало прикрывая глаза: — Не курил. — А хочешь, научу? — почти перебивает Волк. Он по-прежнему пытается поймать взгляд мальчишки. От этого неуютно, но Македонский всё же поднимает свои глаза и заглядывает в чужие. Он смотрит мягко. — Научи. Волк отпускает руку, и Македонский, потирая запястье, вновь опускает голову. Волк протягивает сигарету фильтром к его лицу. Македонский теряется. Курить с чужих рук или взять самому? Ладони горят — утром не удалось смыть всю боль до конца, и она снова напоминает о себе. Но у Волка, видимо, сейчас не болит ничего. И это радует. Македонский неуверенно тянется к сигарете и слегка касается её губами. — Затянись, вдохни глубоко. Только не слишком. Подержи воздух в лёгких и выдыхай, — подсказывает Волк. Македонский действует согласно озвученной инструкции. Затягивается, вдыхает… Хотя вдох с непривычки даётся тяжело, так и хочется закашляться. Пару мгновений держит дым в лёгких, отстранившись от сигареты, и вот, стоит ему начать выдыхать… Волк властно зарывается пальцами в его загривок, сжимая волосы и тянет на себя, ближе, примыкая губами к губам и ловя дым на выдохе. Македонскому стоило усилий не поперхнуться — Волк больно тянет за волосы, горло неприятно саднит от горького дыма. Македонский жмурит слезящиеся глаза и, сам того не замечая, упирается руками в грудь Волка. Тот неторопливо отстраняется, не торопясь отпускать чужие волосы, и с улыбкой выдыхает дым. Македонский же позволяет себе немного прокашляться, прикрыв рот рукавом. Волк отпускает его волосы и мягко треплет по голове. — Понравилось? — он почти насмехается. Македонский слышит в его насмешливом голосе нотки теплоты, краснеет и отшатывается. Отвечать он не спешит, опускается на колени к куртке и в полумраке пытается разложить вещи обратно по карманам этого многострадального динозавра. Македонскому не видно, но Волк весело улыбается. Затягивается последний раз. Гасит окурок о подошву кеда. Потухший бычок небрежно бросает в сторону — подберёт потом утром. И приближается к Македонскому. Мягко хватает его за плечо, заставляя оторваться от куртки и немного выпрямиться. Затем перекидывает ногу через колени Македонского и садится на них лицом к конопатому. Все это делается быстро, мягко и решительно, не оставляя времени для раздумий. Так же быстро его губы впиваются в губы Македонского, затягивая в поцелуй и так же, почти сразу, его углубляя. Одна рука на плече, цепко держит за ткань старого серого свитера. Вторая — вновь на загривке, сжимает в кулаке волосы, не позволяя отстраниться. Македонский забывает про рукава, кладя голые ладони на грудь Волка. Боль напоминает о себе вновь, но он не решается применить силу и отстраниться. Нет желания и укусить или как-то еще поспособствовать тому, чтобы Волк остановился. Македонский жмурится, краснея и будто просто ожидая, что скоро Волку наскучит, и он отстанет. Только этого всё не происходит. И чем дольше поцелуй, тем больше Македонский начинает неловко отвечать, словно втягиваясь. Хотя Волк догадывается, что он, возможно, просто не знает, что делать и как ему спрятаться. Это развлекало и подогревало интерес… Как далеко он позволит зайти?