Заколка

#22 *токкури — кувшин для сакэ — Спрячь меня, — прошипел Мадара и опустился ей в ноги. Сакура улыбнулась. Она лежала в подушках, в полураспахнутом, съехавшего с одного плеча кимоно, и попивала сакэ. Сегодня был её благоговейный выходной, первый за две недели непрерывной работы в госпитале: Хаширама и Мадара ходили в рейд на восставшие в лесах кланы. Когда-то она сама участвовала в сражении с родственными этим семьями, теперь же бои перестали идти на смерть: за спинами у глав была деревня. Ей понадобилось две недели, чтобы закончить хотя бы наполовину все дела — всех больных, которым могла помочь. И чтобы днём от чрезмерного чужого горя не тошнило, она попросила нагреть ей пару токкури. Одного было бы достаточно, но Мадара уже был дома. Она надеялась, что он закончит собрание раньше и присоединится к ней. Август попустил жар, но Сакуре температуру разгонял алкоголь в крови. Сёдзи в сад были распахнуты. Сашими лежали на кусках льда; Сакура опрокидывала в себя в несколько глотков пиалу и накрывала язык холодным гребешком. В голове размягчились мозги. Хватало рассудка лишь на созерцание шуршащей листвы ещё зелёных клёнов. Сакура потянула за ослабленный пояс и ногами откинула полы кимоно. Под верхней одеждой — кожа. Он был слишком резок в своём появлении: Сакура едва не подавилась. Первый токкури был уже наполовину пуст, а она — уже чертовски пьяна. Мадара со стуком скинул сандалии и вскочил на веранду, залетая в комнату. Никак не прокомментировал запах рисовой настойки, если и заметил с самого начала её запрокинутую голову. Он приказал спрятать себя, а кто она такая, чтобы отказывать главе. Лёжа на боку, Сакура уложила лицо в ладонь согнутой в локте руки. Мадара не стал убегать вглубь комнату, упав лицом в её обнажённые ноги. Недавно из бани, чистый, с плёнкой пота на подмышках и чуть-чуть — на спине. Возбуждающий. — Ветром Одинокую бабочку прочь уносит Едва заметно, — пробормотала Сакура с улыбкой, только открыв рот осознав, насколько не в себе, раз на язык бросилось неизвестно где услышанное или прочитанное хокку. Она даже не могла вспомнить поэта. — Ты чего-то хотел, Изуна-сан? — Сакура-сан. — Изуна, случайно окинувший её и своего брата, отвернувшегося от раскрытого сёдзи, взглядом, тут же повернулся спиной. Не доставало выдержки глянуть вниз, но кажется, её грудь была обнажена минимум на половину. Подобная наглость — подобная хитрость со стороны Мадары — была доступна только ему. И лишь Изуне не достанет наказания за подобное. — Прошу отпустить моего брата для продолжения обсуждений. Мадара лежал тихо. — Какого брата, Изуна? — не слишком изумлённо, чтобы лишний раз не злить жадного до придирок, подколок и гадостей исподтишка деверя. — Ты же видел, здесь никого. Голова сводного брата дёрнулась в сторону. Руки сцепились за спиной. — Сакура-сан. — Изуна, не мешай мне отдыхать, — в конце концов, она была чертовски пьяна. Могла себе позволить чуть нахамить. Исчезнувшего в тот же момент из поля зрения Изуну унесли не ноги, а адский огонь гнева. Они переглянулись, в тайне ненавидя друг друга за противоположные порывы в полдень четверга, зная, что за аффектом лежит нечто намного более злое. Она улыбнулась, чувствуя щекочущее дыхание Мадары меж своих бёдер. — Он ушёл, — мурлыкнула она, падая обратно на подушки. Её муж приподнялся на локтях и перелёг рядом, отнимая полную пиалу. Сакура, не желая её отдавать, вцепилась с завидной силой. Уже через секунду керамическая чашечка укатилась под столик, а сакэ поползло по её голой груди к ключицам и под складки шёлка. Мадара провёл языком от ярёмной впадины меж ключицами к животу. — Мадара, — хохотнула она, запрокидывая голову, — не мешай нам отдыхать. Он поднял её на свои согнутые колени и заставил прижаться горячим лоном к своему паху. Не хватало только облиться сакэ ещё сильнее, чтобы его язык убрал за собой хулиганство на каждой клетке её тела. Они редко занимались любовью днём — каждый был занят своим делом. Выпив ночью, хорошенько порезвившись с пару часов и испробовав на прочность все татами в комнате, они заваливались спать на рассвете — хотя у каждого были дела. Невозможно было чем-то заниматься после того, как они оба удовлетворяли свою потребность в ласке, внимании и поцелуях. Приходилось просить, чтобы Мадара прикоснулся своими губами к её. Впервые он наклонился к ней в день их свадьбы. Как бы Сакура ни разрисовывала его благородный образ в своей голове, господин Глава считал держание её ладони в своей в разы интимнее, чем поцелуи. Когда они выходили из поместья вместе, он всегда подавал ей свой услужливый локоть. А она всегда брала его под него. Мадара бьёт её под бёдра, поднимает их к своему лицу и сам наклоняется. Если говорить об этой стороне их отношений, то здесь он превзошёл все возможные ожидания. У неё сводило ноги в шестнадцать, когда он подходил слишком близко и накрывал своим запахом. Ушла прорва времени на осознание, что лижет он её с открытыми глазами только потому, что хочет её удовольствия. Иногда казалось, что Мадара готов задействовать шаринган, так тщательно он следил за её реакциями на движения своего языка. И нашёл-таки именно её способ получить удовольствие. От алкоголя немели первым делом губы и клитор. После второго удачного раза он имел наглость дразниться и останавливаться на полпути. Его член не вмещался ей в рот, но Сакура не возлагала на себя особых надежд — только старание. Судя по реакции Мадары, получалось довольно неплохо. У неё сводило всё в паху от того, что его возбуждала её неопытность. Мадара никогда не торопил события — то ли наторопился с предыдущими пассиями, то ли действительно беспокоился о ней. Сакура была реалисткой, но предпочитала думать о хорошем. Разумеется, все эти мысли пришли ей месяцы спустя. Не когда он держал её руку в своей в пустой комнате чайного дома после ухода Хаширамы и Мито. Не когда ночью они решили раздеться и прижаться в ночной прохладе друг к другу разгорячённой кожей. Она поставила тогда ногу на скамейку, на которой когда-то проходило её отрочество и юность, и подняла кимоно. Мадара присел на колени и накрыл распахнутым ртом её смазанные прозрачной смазкой половые губы и клитор. С двумя пальцами внутри и языком им удалось достичь её пика. Это было приятно. Настолько, что она с грохотом завалилась на спину и прибежавшие на страшные звуки охранники лишились голов, к несчастью, вовремя не отвернувшись. Больше они подобным обещали друг другу не заниматься, хотя прекрасно знали — такие обещания давать нельзя. Оставалось надеяться, что испуганный Изуна предупредит всех, кто захочет подойти к их комнате или саду ближе, чем на сто метров. #23 Перчатки для клана Учиха ткали непростые швеи. Они ютились в тёмных комнатах далёкой от столицы провинции, получая колоссальные деньги за свой труд. Бывшие бродяжки, они вливали чистую прохладную чакру ветра в нити бархата. Меж железным песком закладывали каменную стружку из обсидиана, и ткань становилась непроницаемой для огня. Ветер холодил руки и убегал наружу, усиливая поток огня. Они были тяжёлыми и долговечными. Никто не знал, как и кто их изготавливает для клана Учиха. Сакура не носила перчаток. Ей иногда казалось, будто её нежная чистая белая кожа — из слоновой кости, бежевого камня, не нуждается в защите. Сверху накинут обсидиановый балахон — а его достаточно. Чёрный, какой носили все в клане. Какой носил Мадара. Одежда была второй кожей, потому когда она на деловой встрече вошла в комнату в ней, готовая отбиваться за Мадару на вверенном ей фронте, Сакура услышала странные вещи. Все вокруг твердили, будто она лоскутница. Вначале госпожа Учиха не уловила, что шептуны твердят о ней — мало ли, о ком ходят сплетни вокруг чайных домов. Мадара не вернулся из столицы — она должна была поговорить с принцессой крошечного государства на границе страны Огня самостоятельно. Обычаи не разрешали мужчинам подходить к ней ближе, чем на метр, и тем более заводить разговор. Потому, как жёны глав, Мито и Сакура охотно взялись решить вопрос. Как только поняла, что твердят о ней, она залилась краской с ног до головы. Длинные расклешённые рукава скрыли алые ладони, но ничего не могло покрыть лицо — Сакура единственный раз позавидовала принцессе, у которой из-под ткани блестели лишь ореховые глаза. Вежливая донельзя, обвешанная золотом, она смотрела на Сакуру и Мито одинаково. Бывшая Узумаки не пестрела изысками — как Сакура и подумала, встреча была исключительно деловой, а не праздной. «Твои волосы ярче любого украшения», — сказал однажды Мадара, но так давно, что из памяти давно всё стёрлось. Сакура не могла выйти и встряхнуться — сбросить все эти взгляды и насмешки, а хотелось до слёз. Как в тумане прошла встреча: к счастью, Мито повела их диалог в нужное русло. Сакура вновь осела, вжавшись в подушки — у них была не такая уж большая разница в возрасте, но уступала ей молодая госпожа Учиха слишком во многом. Мадара слушал её, снова вдруг раскрасневшуюся, отдыхая после возвращения неделю спустя. Уже был решён вопрос с принцессой — Сакура набрала куноичи из доверенных лиц, чтобы в случае чего не потерять документ, спрятанный у принцессы в рукаве. Хотела даже лично уйти в сопровождение, но была остановлена советниками из личной охраны. Что ещё хуже, на обедне она снова была в том же балахоне — по иронии подпоясанном той же кожаной плетёной бечёвкой. Мадара смаковал саке, отужинав первую часть, и теперь смотрел через стол на свою супругу. — Тебе не нравится? — вдруг спросил он, равнодушно глядя ей в съёжившуюся застыдившуюся душу через зелёные глаза. Сакура от удивления чуть не подавилась воздухом. — Нет же, что ты! — воскликнула она, тут же смутившись и опустившись обратно на пол. — Платье клана для меня, словно вторая кожа. «Я выткана из крови, слов и волос твоего клана, разве ты не видишь? Всё, что осталось мне от когда-то двенадцатилетней наследницы Харуно — цвет волос, да и тот… будто чернеет с каждым днём». — Хоть так и говоришь, — спокойно отозвался Мадара, сцепляя меж собой пальцы рук, — отчего-то в тебе бушует разочарование. В его глазах промелькнул незаданный вопрос. Сакуре прилившая к горлу вслед за этим злость придала сил. — В людях — вполне. — «Но никак не в тебе». Они сидели, без лишних чувств смотря друг на друга и пытаясь разгадать истинную причину возникшего недопонимания, как вдруг Мадара — если так можно его судить — улыбнулся. Он моргнул, и оникс радужки вмиг растаял, когда уголки губ слегка дёрнулись в стороны. Подбородок опустился на пару миллиметров, обозначив кивок. — Хорошо, я что-нибудь придумаю. Сакура осознала, что несколько секунд его резко изменившегося настроения не дышала. Она набрала в грудь воздуха и опустила глаза в свою плошку с рисом. Попросить его не думать о таких мелочах — тогда к чему был весь рассказ, если миссия по охране принцессы прошла успешно? Промолчит — так он обязательно будет думать и до чего-то додумается. Но до чего, если она сама не знала, чего хочет? — Нет для большего счастья, чем носить одежду нашей семьи, — на всякий случай уточнила Сакура, застыв с палочками в ладони. — Если бы я хотела подарков и пустого празднества, я бы надела одно из тех кимоно, что Вы мне дарили. — Ты, — поправил резко Мадара, и Сакура вздёрнула подбородок от прерванной речи. — Мы с тобой равны, Сакура. Не называй меня так, будто являешься слугой клана. Девушка кивнула, всё ещё вся в своих мыслях. Сколько времени прошло — называть Мадару по имени, «тыкать» стало ещё труднее, чем до свадьбы. Когда подняла голову, Сакура только больше смутилась: Мадара смотрел с явным упрёком, уже не улыбаясь. Это его выражение лица всегда пугало. — Прошу прощения, — пробормотала зажатая в угол Сакура. Мадара встал и пересел к ней, опустившись на подушки. Он откинулся назад, на стену, а сидящая на коленях Сакура развернулась к нему. — Мне не нужна рядом та, кто боится слово лишнее сказать, — грубо прокомментировал он её извинения и, видимо, в целом ситуацию. — Я оставил тебя принимать решение — за него будешь отвечать сама. Приеду — помогу, но не рассчитывай на такой расклад. Не потерплю сомнений. Сакура взглянула на него, покоробленная замечанием. Возразить хотелось прямо сейчас. Пара внутренних заседаний клана да дела госпиталя — он не мог исключать её ошибки. Правильным было бы предупредить, что политика — огромное поле для сёги, где любой ход — частично неправильный. Позже, значительно позже, до неё дойдут собственные успехи на пороге управления чужими силами. Но это будет потом, когда Сакура примет по-настоящему неправильные решения. Мадара наклонился к столу и опрокинул в себя пиалу с саке. Сакура любезно подлила ему едва тёплого напитка снова; он снова пригубил. — Почему ты не носишь свою заколку? — вдруг поинтересовался он, глядя на противоположную стену, где только что сидел. — Это символ нашей связи. — Вот именно, — оскалился Мадара, приближаясь к ней вплотную лицом, — это символ твоей безграничной власти. Заставь их узнать, кто такая моя жена. Когда он посмотрел на неё дольше обычного, спрашивая. Сакура не стала отказывать — она почти никогда не отказывала. Если они уставали, то валились с ног оба. Чувствовать его тепло раз за разом было в новинку. Мадара никогда не торопился. Исключение составляли те моменты, когда она сама его торопила. Они пили чаще вместе, потому не чувствовали друг от друга запаха алкоголя. Оба из бани, их кожа дышала молодостью и энергией. На пульсе под тонкой кожей бились и растворялись в воздухе ароматы масел. Это были те редкие моменты, когда Сакура чувствовала своё тело действительно своим — с содранной отравленной кожей, обнажёнными нервами, обдуваемыми сквозняком мышцами без защиты. Он просил её показать, кем была его жена, да вот только ответа она и сама не знала. Когда убедила себя в том, что если не её кровь, то душа — полностью Учиха, напротив возникало зеркало. Обрамлённое серебром и рубинами, в нём отражался её истинный недостаток — глаза и волосы. Экзотичные черты, приковывающие иностранные и не только взгляды, становились её главным врагом в доме мужа. Прошло два года после свадьбы, а она почти перестала снимать тёмно-синий балахон. Её кожа впитала чернила, руки впитали кровь раненых со-клановцев, её аура стала осязаемой после свадьбы — она стала походить цветом на ту, что витала вокруг Мадары мрачным облаком. — Вы на себя не похожи, госпожа, — промолвила Касуми, когда Сакура вновь «забыла» в комнате тяготившую голову заколку. Волосы росли, но перестали приносить то счастье, с которым раньше ассоциировались. — Замолчи, — отрезала Сакура, не глядя. От «госпожи», которой она себя не ощущала, было тошно. Разве она — не слуга Мадары, своей семьи, своего нового дома… Массивный золотой сундук рухнул перед верандой. Камень под ним, испещрённым драгоценностями, блестящими в заходящем солнце, треснул. Следующие сундуки, — явно не из этих мест, — непохожие друг на друга, поставили рядом аккуратнее. Мадара вышел из-за спин охраны и жестом отослал их, приказав прежде открыть странные подарки. Внутри под стать внешнему убранству засверкали сокровища: Сакура присмотрелась — узорные ткани. Золотые. — Я ездил в Суну, — пояснил её муж, — и купил всё это для тебя. Сакура сглотнула, стоя напротив. Мадара разжал кулаки и наклонился, поддев за край мерцающее на солнце сокровище, а не ткань. — Золотые нити, — он бросил податливый рулон ткани к её ногам; на мгновение взметнувшийся занавес скрыл их друг от друга. Сакура опустила глаза на укрывшие носки её босых ног края, вышитые рубинами. Она сглотнула, поражённо рассматривая орнамент. — Я… — Есть и другие, — перебил он её, имея в виду оставшиеся сундуки. — Или не нравится? Её всю затопило смущение. Он ездил в самую богатую столицу континента, чтобы скупить баснословно дорогие ткани. Пересохшие глаза ненормально реагируют на этот жест — начинают стремительно увлажняться. Клан Учиха всегда отличала скромность, в то время как Сенджу с их внушительными финансами могли позволить себе жить на широкую ногу. Сакура глубоко незаметно вдыхает и поднимает голову с намерением поблагодарить и обещать не подвести его, но осекается. Мадара молчит. Садится солнце, оно трогает его белёсый от ожога шрам на щеке. Оно путается в его чёрных, как шерсть пантеры, волосах. Они расчёсаны, но дико торчат в стороны. Тем не менее его тело, не нуждающееся в украшениях, являет собой изящество истинного хищника под непримечательной одеждой. Его хмурое, рассерженное лицо было его обычным лицом. Во взгляде она видела то, чего никак не могла предугадать — искреннее желание ей угодить. Мадара хотел, чтобы она была довольна. Сакура опускает глаза вниз: в одном из сундуков сверху лежит синий, как ночь в пустыне, шёлк. Он ушит бриллиантами и сапфирами. Она должна была быть благодарной, но прежде хотела убедиться, что в нём не было желания ею покрасоваться. — И зачем это? — довольно холодно бросает Сакура, поглядывая всё-таки на синюю ткань. — Тебе сошьют парадный мужской кафтан. — Ты полагаешь, я нуждаюсь в украшении? Мадара рассерженно хмурится. Он расстроен подобной реакцией. — Я был тем, кто всегда твердил тебе обратное. Видимо, ты сама так думаешь, раз даже мой подарок опасаешься носить. Он откуда-то знал, куда бить. Сакура быстро сморгнула просившееся отчуждение. — Ты думаешь, я боюсь этих бриллиантов? Золота? — судя по молчанию, именно так Мадара и думал. — А ты не подумал, что эти одежды только отдалят меня ещё больше от наших соплеменников? От твоей семьи? Мадара мгновение осмысливает сказанное, а затем опускает подбородок, пряча улыбку. Его плечи дрожат. Девушка недоумённо наблюдает за обидной реакцией, а её муж тем временем наклоняется к сложенному другим способом синему шёлку. Он больше всего напоминал цвет их одежд. Он расправляет отрез ткани и встряхивает его; звякают соприкоснувшиеся бриллианты и сапфиры. Мадара подходит вплотную и оборачивает её в шёлк, как если бы надевал кимоно. Она — на веранде, он — всё ещё внизу, на камнях, оказавшийся с ней лицом к лицу из-за ступеньки в дом. — Возвысься перед теми, кто по-другому не может показать своего превосходства. — Мадара не отрывает взгляда от её мечущихся в панике зелёных глаз. Удерживает на месте, крепко прижав к себе отрезом шёлка. — А в клане — я приказываю — не смей никому ничего доказывать. Ты пришла сюда госпожой. Ею и остаёшься. Ею, — его голос прервался на долю секунды, — и умрёшь. Но уверенности в нём не убавилось ни на унцию. Сакура вдохнула его запах, проверяя себя на прочность. Оказывался он рядом, подавлял не хуже десятитонного валуна. Она высвободила руки и взяла в ладони его лицо, такое уязвимое. Кожу кольнули волоски на щеках, и взгляд его помутнился, когда Сакура пальцами отвела с глаз чёлку. — Раз я хозяйка, — твёрдо заговорила Сакура, обнимая Мадара и шепча ему в губы, — то хочу поблагодарить за столь щедрый дар. — Я уже сказал — носи, когда посчитаешь нужным. Сакура улыбнулась — так, как ему никогда не удавалось улыбнуться. Что по-своему к лучшему. — Вы невыносимы, Мадара-сама. Она выбрала ткани и отдала портной с особыми указаниями. Настолько точными, насколько смогла. А вечером отдыхала, когда к травяному чаю Мадара подал ей шуршащий матовой бумагой поддон с горой сахарной пудры. — Рахат лукум, — как ни пытался произнести правильно, даже по слогам у него получилось с трудом. Сакура хихикнула себе в рукав: она слышала название сладости от своей нанимательницы, но и не пыталась повторить. Слишком уж незнакомо всё звучало. Кубики заграничной сладости таяли во рту, а Мадара и не подумал к ним притронуться. Он всё сидел, в раздумьях, созерцая их сад. Сакура не обратила внимания: они часто сидели вот так, наслаждаясь вечерним отдыхом и тишиной в обществе друг друга. Девушка позвала служанку, попросила унести столик и грязную посуду, а сама откинулась на расстеленные сдвинутые футоны. Мадара взглянул на неё сверху вниз. — Давай отрежем твои волосы. — Что? — недоумённо протянула разморенная чаем и сладостями Сакура, не проанализировавшая его слова до конца. — Давай отрежем их, — повторяет Мадара тем же серьёзным тоном. — В работе они тебе мешают. Мой подарок ты всё равно не носишь. Растить их ради соответствия — дурость. Сакуре пришлось отвечать быстро, чтобы не расклеиться перед ним в ту же секунду. — Мне самой нравится, — пробормотала она и сама удивилась, как это фальшиво прозвучало. Мадара промолчал в ответ, и она приподнялась, сев обратно и сгорбившись. — Опять я тебя подвожу. На её щёку опустилась ладонь, отведя от лица выпавшие из причёски длинные пряди. Сакура отвернулась и наклонилась сильнее. — Это я не должен был на тебя давить. Мадара погладил её по щеке большим пальцем ещё несколько секунд. Он наклонился, поцеловал её в макушку и поднялся, сославшись на оставшуюся в резиденции работу. Ей опять ночевать одной. У фусума её муж взглянул на прощание за плечо: прежде приятное расположение духа было испорчено собственным упрямством. Он решил повременить и поговорить с нею позже, чтобы не разводить и так тлеющий огонь ссоры. Сакура рассматривала свои длинные гладкие, но спутанные пряди в зеркало. Как красиво они лежали на свадьбе. Как выгодно оттеняли (точнее сказать — осветляли) гриву Мадары. Ему всегда удавалось увидеть её насквозь. Сакура выдвинула ящик рабочего столика и выудила оттуда ножницы. Быть может, ей правда станет легче. #24 (продолжение от #20) Изуна стоит в проходе и не пропускает ни её, ни кого-либо ещё. Касуми замерла сзади и даже не пытается ей помочь. Она являлась самым показательным примером, как клан вытачивал из человека лишние эмоции. Они уже давно не были подругами, хотя нетрудно было догадаться: именно по этому критерию когда-то Мадара выбрал эту девушку в качестве первого звена защиты своей невесты. Теперь же не осталось ничего, кроме формальностей и пресловутого «Сакура-сама». — Ради тебя он отпустил бы меня, — твердит Сакура одни и те же фразы в разной обёртке. Изуна заложил ладони за спину и выставил по бокам локти для надёжности. — Этого мы никогда не узнаем, — равнодушно отпускает он, ни капли не колеблясь. Сакура начинает злиться: он явно её не слушает. Она начинает по очереди доставать из ножен кинжалы и катаны. Пока что метафорически. — А если он умирает? Если прямо сейчас я нужна ему? Изуна моргает, прежде чем дать ответ. Это обнадёживает — стучаться в эту дверь всё-таки не бесполезно. — Глава не умрёт. В этом можете не сомневаться, он вернётся в скором времени домой, — Изуна опускает глаза вниз. Холодные, полные злости и беспомощности — они все заперты в Конохе приказом. Но взгляд такой, будто Сакура лично в этом виновата. Она не собирается отступать, но на лбу пролегают морщинки от сведённых к переносице бровей. — За что, — тихо спрашивает она, не смущаясь посторонних ушей, — ты меня так ненавидишь? Из сводного брата трудно вытянуть что-то правдивое, потому вопрос изначально риторический. Сакура разглядывает его лицо, в силу роста — снизу вверх. Она поражается, сколько в нём, младшем любимом брате с чертами лица их матери (по словам Мадары), столько ярости, столько обиды, презрения и… любви. Бесконечной любви к брату, к главе, к клану, который Изуна защищает, переняв ревность Мадары в данном вопросе. Сакура не понимает, как он так отличается от её мужа. Как Тобирама — брат Хокаге — так отличается от добродушного Хаширамы. Когда до неё доходят слухи о Мадаре как о лесном звере, демоне с истерзанным людьми и зажившим телом, Сакуре хочется сказать, что они не видели его брата. Когда мирные граждане Конохи восхищаются своим предводителем, мягким и справедливым, госпожа Учиха снова думает — это случайность. Посмотрите на Тобираму, ненавидящего всё, связанное с Учихами, и терпящего всё остальное в деревне. Порой ей казалось, что Изуна и Тобирама состоят в каком-то своём клане, да и живут в Конохе проездом. Они ненавидели её одинаково, разница в отношении была лишь к Мадаре: для Тобирамы Сакура шла в комплекте с ним, потому и злоба была абстрактная, гадости — рассеянные, отражённые от Мадары и отсекающие на неё как остаточные. Если младший Сенджу считал её неотъемлемой частью клана, Изуна невзлюбил её с самого начала как чужую. Злоба и презрение кипели в нём денно и нощно, изливаясь ядом, едва они с Мадарой оказывались в одной комнате. Всё дошло до того, что Сакура начала заглядываться на чернила кальмара из морей соседнего государства: чёрный цвет на волосах продержался бы хоть сколько, избавив от части навязчивых взглядов. — Я никогда не ненавидел Вас, госпожа, — в его голосе столько фальши, что Сакура готова поверить в стоящего за спиной Мадару, но это всего лишь напрягшаяся Касуми. У Сакуры с Изуной разница в возрасте была намного меньше — всего семь лет. Но она оказалась пропастью, укоренившей их взаимную неприязнь. Испуг и страх переросли в непонимание и дальнейшее разочарование совместной жизнью в клане. Всего месяц спустя после свадьбы Сакура смирилась, что семьёй им не стать никогда. Считая от дня торжества, злоба Изуны стала осязаемой и неотвратимой. — Один раз, — прошипела Сакура, приблизившись к его лицу, — я прошу у тебя о чём-то единственный раз. Иначе, если он умрёт, я позабочусь о том, чтобы ты жил как можно дольше. Изуна не изменился в лице, но дальнейший спор стал вопросом времени. #25 Она несколько часов грела его. А затем выходила в ночной мороз, набирала в вены холода и возвращалась охлаждать его лицо и щёки. В палатке было одновременно душно и проморзгло, когда она приоткрывала завесь ткани. Мадара беспокойно спал на холодной земле, тяжело дыша и сражаясь. Казалось, недавно он подавился катоном, и теперь огонь застрял внутри. Сакура присела на колени, подложив полы синего балахона, подпоясанного бинтом, на котором висела одна походная сумка. Её ладони, которые едва сохранили чувствительность от минутного пребывания в сугробе, опустились на его раскалённые веки. Подушечками — самой чуткой частью ладони — почувствовались его мечущиеся в ночном кошмаре зрачки. Ледяная кожа начала нагреваться за секунды. Ярко-зелёные в ночном морозе глаза метнулись к распахнувшемуся полотну выхода из палатки: надо бы встать, уведомить охрану об отсутствии необходимости звать брата главы, сходить за листьями мирта — ива и свежий лимон у неё лежали в сумке. Изуна безумно волновался. Она знала, ведь кроме безумной взаимной неприязни, скрываемой годами, у них было лишь это — полные злобы на себя слёзы. Нужно было оповестить его, чтобы оставался в деревне и защищал остатки клана и их территорию. Хаширама никогда не опустился бы до такой низости, как ограничение Учиха и переселение их в самый отдалённый уголок общего поселения. Тем более, что Мадара всё ещё оставался её со-основателем. Намного более значимым, чем Тобирама. Но к брату на фронт кинулся бы по первому зову, как делал это всегда. Она, можно сказать, ушла, чтобы в деревне остался хоть один из клана, на кого действительно можно было положиться. Сакура села к Мадаре спиной, устраивая котелок над влажными ветками и разжигая огонь. Снег начал блестеть, тая. Она приготовила листья ивы и мирта для настойки с эффектом чая, решив дополнить женьшенем. Сейчас он выпьет чаю, — думала она, роняя замерзающие в полёте слёзы на колени и добавляя по ветке то рябины, то липы, — и ему полегчает… Сзади раздался хрипящий вдох и такой же страшный скрипучий голос. — Ты куда уходила? Сакура крупно вздрогнула: то ли от холода, то ли от неожиданности. Тут же её затопил стыд за своё поведение — последний раз она так плакала, когда ей на её первом экзамене на чуунина рассекли кожу головы и Мадара пришёл в госпиталь, чтобы забрать свою маленькую будущую Учиха. Аномально горячая рука накрыла её спину и несильно дёрнула за концы волосы. — Когда твои волосы успели так отрасти? Он снял с конца её косы короткую ленту и начал расплетать пряди. Сакура медленно обернулась, взглянув на него через плечо и сверкнув своими краснющими щеками. Мадара настойчиво расплетал волосы до последнего — сколько хватало сил, сконцентрированных в руке. Глаза всё ещё были полуприкрыты. Она накрыла котелок крышкой, а сама обернулась к Мадаре. Его уголки губ дёрнулись при виде её пошедшего красными пятнами лица. — Когда-то волосы заплетала мне ты. Сакура перехватила его руку своей, а другую ладонь положила на грудь, пуская по забитым каналам чакру. Кровь сгущалась, и становилось очень опасно. Она начала разогревать его дальше, чтобы разжижить все сгустки. Он замычал. Даже в подобном состоянии Мадара не был способен застонать от того, как худо становилось с каждым мгновением. — В пещере дремлющего вулкана разгорается горн, — вместо того, чтобы тихо умирать, бормотал глава, — пойдём завтра туда. Веки уже не раскрывались. Сакура сглотнула слёзы. Он должен был её понять — болезнь длиной в неделю подкосила всех сильнее, чем самого Мадару. Глава никогда так долго не болел, особенно в походе, где концентрировал все силы, чтобы сжечь всё вокруг дотла. Она погладила его по щеке. — Выпейте отвар, Мадара-сама, — ещё ни разу со дня вступления в брак она не чувствовала себя так же беспомощно, как в двенадцать лет. Даже обращение к мужу вернулось с тех времён. — Вам станет легче, и мы пойдём к горе. Они воевали в степи. А лагерь разбили на опушке зимнего леса. Сакура подула на поверхность пахучей жидкости и взяла в рот глоток. А затем наклонилась к горячим, как остывающая магма, губам и по капле отдала в его рот. И так по бесконечному кругу — дно чашки всё не виднелось, а половина глотка то и дело ускользала, выбегая из приоткрытых уголков рта. Ожидание не кончалось. Лишь с рассветом его тревожное дыхание замедлилось на время, а тело на пару градусов остыло. Пока Мадара успокаивался, она могла проверить его внутренние органы — в лёгких было далеко всё не в порядке. Она видела такое раньше сплошь и рядом, но обнаружить подобное у главы — в расцвете сил и здоровья — было прискорбно. В этом походе она заплакала единственный раз — когда смотрела, как огонь топит снег в котелке. — Я люблю тебя, — прошептала Сакура на рассвете, когда его грудь равномерно вздымалась, насколько это было возможно. — Не оставляй меня. Вулкан, который Мадара видел во снах, снова задремал. А в лесах меж зелёных летних листьев шелестела колыбельная, которую он слушал и шёл — шёл туда, куда просила исполняющая песню девушка. #26 Обволакивающее вечернее тепло на закате не доползало до неё в палатке, и Сакура приняла решение выйти и стряхнуть с себя озноб — хотя бы на время. Едва она увидела его спину, пришлось с сожалением признать, что не только озноб гнал её прочь на улицу. Его руки, пусть и скрытые перчатками, тянули к себе магнитом. Только бы взять его за эту ладонь, сознательную. — Ты всё-таки приехала, ослушавшись моего приказа, — вместо приветствия процедил Мадара. Он смотрел в сторону, куда их отряду предстояло двинуться. Потемнело довольно быстро. За это Сакура как ничто другое любила зиму, сверкающую снегом на земле и россыпью снежинок на небе. — Звёзды этой ночью светят так же, как в шестнадцать лет, — произнесла она пространную мысль, не желая препираться. Своей жизнью он был обязан ей, и стыдиться она не была намерена. Сакура почувствовала, как он смотрит на неё, и повернулась. Мадара, несмотря на странный тон, не злился. Его лицо, спокойное, было окрашено непонятным оттенком сожаления, который только углубился, едва грубая ладонь накрыла её щёку. — Сакура, ты думаешь, я просто так просил тебя остаться в деревне? Она отрицательно мотнула головой. — Ты боишься за меня, я знаю. Одними губами он произнёс «нет» и сощурился. В груди у неё заклокотало беспокойство. — Я принял решение, идущее вразрез с идеями Хаширамы. И не хотел, чтобы ты стала свидетелем этой вынужденной жестокости. Она искала в его глазах дальнейшее объяснение, но он лишь продолжил гладить её лицо и шею. Сакура накрыла его ладонь своей и переплела их пальцы. — Если бы ты и рассказал, — отозвалась она, зная, как сказанное в дальнейшем разозлит его, — я бы не осталась в Конохе и тогда. Единственный мой приоритет — Ваша жизнь, глава. Не пренебрегайте ею ради политических интриг. Или не ждите пренебрежения от меня. Мадара позволил приблизиться к себе и даже обнял в ответ, обнял нежно, зарывшись носом в розовую макушку. Его тело, дико напряжённое, только подкрепило её тревожность. — Если ты так хочешь, чтобы я обращался с тобой как с воином, не обижайся в дальнейшем, — тепло пробормотал он её в волосы. Несмотря на мягкость, Сакуру передёрнуло. Её обуревало чувство неправильности, будто она нарвалась на проблемы, открыв врата для сотни демонов. #27 — В чём дело? Хаширама ведь в курсе твоих методов. Что не так? Мадара был непривычно задумчив. Сакура осталась с ним на период военных действий, и уже через несколько недель после конца болезни они вернулись вдвоём. Пришлось настоять на его пребывании в больнице. Столько сил было приложено для его полного выздоровления — он убегал на третий день. Они с Хаширамой разговаривали в письмах. Каждый раз, получая их, Мадара был неизменно хмур, а ей отвечал неопределёнными фразами. И теперь, в Конохе, его победа, его успешное подавление восстания не имели никакого значения, судя по накаляющемуся в воздухе напряжению. Едва до неё дошёл доклад, что Мадара-сама решил более не задерживаться в больнице, она уже была там. Накидывала на плечи халат, укладывала за уши короткие прядки чёлки. Они столкнулись в дверях его палаты. Они шли дворами, дабы не привлекать внимания. Сакура, на сандалиях с каблуками, делала несколько быстрых шажков, чтобы поспевать за Мадарой. У того запаздывала одна половина тела — в последнюю неделю умудрился снова подхватить какую-то заразу неизвестного происхождения, и теперь прихрамывал. — Останешься снаружи, — холодно заметил Мадара, когда они были уже недалеко от резиденции. Она, вопреки разницы в шагах и желанию остановить его для разговора, продолжила перебежками идти рядом. — Бросаешь меня? — сердито спросила Сакура, и это, на удивление, притормозило Мадару. По инерции Сакура прошла ещё несколько шагов вперёд. Он схватил её за запястье здоровой рукой и утащил под раскинувшуюся вдоль сквера иву. В тени он мог смотреть на неё откровенно. — Я не могу тебе сейчас всего рассказать. Его тон ей не понравился. Меж её бровями пролегла складка, углублявшаяся по мере продолжения его монолога. — Не задавай вопросов. Делай, как говорю. — Мадара, — позвала она его, и её муж выжидающе моргнул, — ты же помнишь, что у меня здесь больница? Здесь наше всё. Он был невозмутим. — Я надеюсь, твои обещания быть мне верной до конца не были пустыми словами, — спокойно парировал он все её дальнейшие рассуждения и просьбы. — Не забывай своё место. — Она отпрянула от его руки. — Оно было, есть и будет рядом со мной, а не с больницей. Я жду от тебя поддержки, а не осуждения или дискуссии. — Что ж, но всё это ты обязательно получишь, — чуть громче нужного воскликнула Сакура. — Ты выбрал меня, и я такая. — Если я решу, ты — и все другие — подчинишься. — Он вцепился в её лицо злой ладонью, не замечая покрасневшей кожи и блеска в глазах. Он не видел ничего, кроме своей внезапно настигшей разум ярости, неизвестно откуда взявшейся. — Ты забыла, как работают клановые порядки? Я проявлю сострадание, если убью тебя сам, а не брошу мелкоранговым шавкам. Он отпустил её лицо, практически пригвоздив своим толчком её к полу. Не готовая к такому отношению на неудобной обуви, Сакура качнулась. Мадара вышел из тени, напоминающий демона. Откуда-то из груди у неё поднялась волна плохо подавляемой истерики — пришлось присесть на лавку неподалёку и заставить себя подышать, так стало невыносимо. Он никогда, никогда не позволял себе подобного отношения. А сейчас собственной рукой вытряс из неё года притирки. Сакура приложила ладонь к лицу, ощутив влагу. Вытекающие из глаз слёзы были сродни спирту — обжигали. Ей требовалось время, чтобы прийти в себя — Мадаре вслед она и не подумала смотреть. Чувства смешались в неразборчивую кашу. Единственное, что Сакура знала — она чувствует себя дома в Конохе, и ему придётся привести серьёзные доводы, чтобы вновь заслужить доверие. Впервые она усомнилась, что хочет идти за ним, а не за своим желанием продолжить жизнь, которой отдала всё. У неё всё ещё было, за что цепляться, помимо клана. Когда Сакура полагала, что успокоилась, слёзы вдруг хлынули из глаз — готовый за неё сражаться, теперешний Мадара отчего-то не видел в её убийстве ничего постыдного.