peaches and cream

      Джисон не хотел бы провести свой пятничный вечер в прачечной общежития, держа чью-то мокрую одежду, в то время как кто-то смотрит на него с выражением, которое представляет собой смесь веселья, замешательства и жалости.       Но вот он стоит здесь, в прачечной общежития, держа насквозь промокшую одежду очень весёлого студента колледжа, который мужественно прилагает все усилия, чтобы не рассмеяться над Ханом.       — Это не моя одежда, да? — наконец говорит Джисон, смотря на материал, с которого капает вода на его ботинки.       Парень, которому определённо принадлежит одежда, что держит в руках Джисон, медленно качает головой с намёком на весёлую улыбку, скрывшуюся в уголках его губ.       Джисон закрывает глаза на несколько секунд, прежде чем открыть их, чтобы посмотреть вниз на промокший неоново-розовый свитер с воротничком в его руках.       — Это твоя одежда, да? — спрашивает Хан, его голос падает почти до шёпота, потому что он использует каждую частичку своего мозга, чтобы заставить себя поверить, что он не стоит здесь с чужим бельём в руках.       Парень кивает, улыбка на его губах становится всё более заметной, а рука, лежащая на бедре, выстукивает такт, пока он ждёт.       Джисон крепко зажмуривается, сжимает кулаки и впивается ногтями в ладони. Может, он спит.       Но когда он открывает глаза, одежда, которая совсем не его, всё ещё проливает воду на землю, и студент колледжа напротив него всё ещё пытается не смеяться над затруднительным положением Хана.       Джисон делает глубокий вдох.       — Ты не мог бы на секунду закрыть глаза? — сладко спрашивает он, одаривая незнакомца своей лучшей улыбкой типа «я-не-сумасшедший» и хлопает ресницами.       Незнакомец, к удивлению Джисона, кивает и послушно закрывает глаза.       Хан на короткое мгновение задумался, не было бы более эффективным вместо этого приказать парню заткнуть уши. А затем проводит следующие тридцать секунд, выбивая дерьмо из кучи одежды в своих руках, бормоча ненормативную лексику, которая есть в его очень большом словарном запасе. Потом он делает ещё один глубокий вдох, рисует ещё одну очаровательную улыбку и открывает глаза.       — Я сейчас повернусь, — ласково говорит Хан, и незнакомец открывает глаза, — и положу их обратно, и мы сделаем вид, что ты никогда не видел меня, я никогда не трогал твою одежду, и этого никогда не было. Сapeesh*?       — Да, но, — парень изо всех сил старается не рассмеяться, но он едва может говорить из-за того, как сильно дрожит, — есть крошечная, малюсенькая проблемка.       Джисон чувствует, как страх обвивает его кости, и он не осмеливается обернуться, когда парень указывает ему за спину, приглушая смех рукавом.       — Там, эм…       Хан избавляет парня от хлопот и медленно поворачивается.       Дверь машинки заперта. Маленькая зелёная табличка над стиральной машинкой стала красной, потому что пока Джисон был унижен, часы пробили два, и глупая, грёбанная политика общежития, которая никому не позволяла стирать свою одежду после двух часов ночи, чтобы сэкономить воду, вошла в силу.       Джисон оборачивается и видит, что парень согнулся пополам, больше не пытаясь скрыть тот факт, что он находит всё это затруднительное положение забавным. Хан, с другой стороны, сгорает от смущения — уверен, что он человеческое воплощение самого красного плода, который когда-либо существовал на земле. Он просто хотел постирать свою одежду и лечь спать, но теперь он здесь, с грузом чужого белья, намочившего его рубашку, и его собственным бельём, запертым в машинке до девяти утра.       К чёрту общежитие и его глупую политику экономии воды.       — Хочу улететь на Эверест, — бормочет Джисон — он даже не может спрятать лицо в ладонях, потому что они заняты, держа бельё этого незнакомого чувака.       Таким образом, ровно в 2:07 утра в прачечной общежития Хан решает, что он и вселенная являются заклятыми врагами.       И вот Джисон стоит там, его щёки горят ярче лавы, а за веками — жар, который нет, не слёзы, он просто хочет… спать — всё это в присутствии совершенно незнакомого студента колледжа, который до слёз смеялся и теперь вытирает глаза, хихикая.       — Я в порядке, — наконец выдыхает парень, упёршись руками в колени. — Я в порядке, я в порядке.       — Я хочу, чтобы Сквидвард обвил меня своими щупальцами и душил до тех пор, пока я не умру мучительной смертью от удушья, — стонет Джисон. Какого хрена он всё ещё держит это чёртово бельё? Он клянётся, что этот дурацкий неоново-розовый свитер издевается над ним за то, что он такой глупый.       — Хм, это что-то новенькое, — задумчиво говорит парень-из-прачечной, — но мои фантазии о кролике Питере не лучше, так что не беспокойся, чувак.       Джисон давится собственной слюной, и парень-из-прачечной снова начинает хихикать. И Хану совсем не помогает то, что парень-из-прачечной глупо привлекателен с очками в проволочной оправе, почти падающими с его носа, когда он смеётся, и его глупые глаза снова превращаются в полумесяцы.       — Это была шутка, — выдыхает парень-из-прачечной, закончив смеяться, — это была шутка, клянусь, я не сумасшедший.       Джисон моргает один раз, два, три, прежде чем посмотреть вниз на одежду, снова на парня-из-прачечной и снова вниз на одежду.       — Да, я точно покончу с собой.       — Или, — всхлипывает парень-из-прачечной, — как насчёт того, чтобы ты передал мне это, я заберу их домой, и мы забудем, что это вообще произошло?       Хан крепко зажмуривает глаза и вытряхивает одежду, ожидая, пока парень-из-прачечной молча возьмет её. Он не открывает глаз до тех пор, пока шаги парня-из-прачечной не исчезают и сладкий маленький колокольчик в дверном проёме весело звенит, сигнализируя, что тот покинул окрестности. А потом он падает на запертые машинки, с промокшей верхней одеждой и ботинками, и оценивает свою жизнь, задаваясь вопросом, что же он сделал, чтобы так сильно разозлить вселенную.

***

      — Я хочу, чтобы эти мерзкие маленькие тени из Властелина колец съели мою душу, чтобы я мог прекратить свои страдания, — стонет Джисон, плюхаясь на колени Хёнджина и закрывая рукой глаза.       Хван и глазом не моргнул, просто поднял книгу повыше, чтобы не задеть лицо Джисона, и торжественно покачал головой.       — Ты мне отвратителен, — небрежно комментирует он, оставляя закладку на странице, на которой он был, и тянется к своему телефону. — Они называются назгулы, неуч. И они не высасывают душу, это дементоры.       — Плевать, — Хан переворачивается, тычет Хёнджина локтем в живот и зарабатывает гортанный стон. — Я в трауре.       Хван тяжело вздыхает, и, прокручивая свой Инстаграм, говорит:       — Значит, твоё глупое недосыпающее «я» случайно забрало бельё какого-то левого чувака. Это просто ошибка, и я не вижу здесь ничего страшного-       — Хёнджин! — Джисон стонет ещё громче, закрывая лицо руками. — Я хотел вырвать свою душу и смотреть, как она сморщивается и умирает. Это было чертовски стыдно!       — Я думаю, что тебе нужно обратиться к врачу, — говорит Хван, — потому что ты и твоя душа явно не в очень здоровых отношениях.       — Хёнджин, клянусь своей жизнью-       — Джисон, ты, наверное, больше никогда в жизни не увидишь этого парня. Почему так важно то, что ты выставил себя дураком перед ним? — простонал Хёнджин, наконец, положив телефон и легонько постучав по бёдрам Хана. — Шевелись, я хочу есть.       Джисон повинуется, скатываясь с колен Хёнджина и приземляясь на пол с глухим стуком и охом. Хван только выглядит слегка обеспокоенным, когда переступает через увядающие останки Джисона и входит в тесную кухню, чтобы найти остатки еды.       — И, кроме того, это не значит, что ты не тупица каждый день, — добавляет Хёнджин из кухни. — Половина кампуса знает тебя как клоуна, который споткнулся на ступеньках в библиотеке и вылил на профессора весь кофе.       Джисон стонет, содрогаясь от воспоминаний.       — Не напоминай об этом. Мне до сих пор снятся кошмары.       — Вот видишь! Стирка — не так плохо. Хотя, это правда смешно, и я использую это как свою историю недели, так что спасибо! — чирикает Хван. Он возвращается в гостиную и пинает ноги Джисона, прежде чем плюхнуться на пол рядом с ним, скрестив ноги. Он что-то стащил из холодильника и жадно запихивает себе в рот, как будто не ел четыре дня.       — Спасибо тебе за то, что так заботишься о моей боли и страданиях, — Хан бросает яростные взгляды на Хёнджина, который пожимает плечами и набивает щёки новой порцией еды. Джисон вздыхает и снова переворачивается, как морская звезда. Может быть, ему стоит бросить колледж и заняться пародиями на животных. По крайней мере, так он будет уверен, что никогда больше не увидит парня-из-прачечной.       — Я, правда, не понимаю, почему ты так зациклился на этом. Почему… — Хван резко останавливается, на его лице появляется понимание. Джисон быстро садится, искренне боясь того, к какому выводу пришёл друг. Хёнджин выглядит так, будто понимает слишком многое, и в случае Хёнджина это никогда, никогда не будет хорошо.       — О боже, ты украл одежду у персика! — кричит Хёнджин.       Хан снова краснеет как помидор и прячет лицо в мешковатую рубашку Хвана, издавая долгий страдальческий стон.       — Пожалуйста, заткнись.       — Твою мать, это самое лучшее, что я слышал за всю неделю! — прокричал Хёнджин, его глаза искрились озорством, и он был слишком счастлив от перспективы страданий Хана.       Персик стал прозвищем у Джисона и Хёнджина для красивых парней около четырёх лет назад. Однажды они наткнулись на самого красивого мужчину, которого каждый из них когда-либо видел на улице, и Хван, не в состоянии сформулировать слова «симпатичный» или «сука», пробормотал какую-то смесь из них, которая превратилась во что-то, что звучало как персик. И оно приелось.       Жаль, что ни один из них больше никогда не видел настоящего персика. Он действительно был самым великолепным человеком, которого они когда-либо видели.       — Оставь меня в покое! — Джисон машет руками в сторону Хёнджина, ухмыляясь, когда одна рука касается подбородка Хвана, и тот раздражённо взвизгивает.       Но Хёнджин на этом не останавливается. Остальную часть ночи Хана бомбардируют пятнадцатью сотнями вопросов о точном рейтинге парня-из-прачечной по шкале персика, и он сожалеет, что снова выбрал Хёнджина в качестве соседа по комнате и что вообще решил, что это была хорошая идея — сказать другу, что он случайно украл одежду у, да, персика.

***

      Осознание того, что Джисон может в любой момент и в любое время случайно пересечься с парнем-из-прачечной, пугает. Хан на самом деле почти готов носить бумажный пакет на голове до конца своей жизни, но он не думает, что сможет выдержать хихиканье Хёнджина ещё один день.       Поэтому, естественно, Джисон выбирает лучший вариант — он играет в прятки с деревьями, высокими людьми (читай: Хёнджин) и любым объектом, который хоть немного больше его, за который он может нырнуть. Через две недели он почти уверен, что знает каждое укромное местечко в кампусе лучше, чем ту демонстрацию современного искусства.       И он избегает прачечной, как чумы, прежде чем понимает, что, поскольку этот парень был в прачечной общежития, это, очевидно, означает, что он живёт где-то в общежитии. Это означает, что шансы Джисона столкнуться с ним во время блуждания по общежитию увеличиваются.       И Хан страстно говорит Хёнджину, что им нужно как можно скорее съехать из общежития, на что Хван отвечает ударом в грудь и называет его психом. И Хёнджин может быть высоким и неуклюжим с большими конечностями, но может нанести удар, который отправит Хана к стене и, вероятно, с парой сломанных рёбер.       Тем не менее, Джисон не встречается с парнем-из-прачечной.       Даже мельком не видит. Не видит ничего, что было бы связано с ним. Поверьте, Джисон внимательно следит за тем уродливым неоново-розовым свитером, и безрезультатно. Он видит несколько полосатых рубашек, которые были слегка похожи на ту одежду, но анализирует их и каждый раз оказывается в безопасности.       Может, вселенная не полностью ненавидит его, или, может, Джисон спас чью-то жизнь в другом мире, или, может, Джисон святой, и дьявольское отродье оставило его на некоторое время в покое. В любом случае, он может игнорировать тот факт, что называл вселенную своим главным врагом. Они могут снова стать друзьями.       — Джисонни!       — Нет! — Джисон кричит в ответ, и его голос эхом разносится по всему общежитию. Он записывает что-то в своём блокноте мелким почерком, хотя на самом деле совершенно не понимает, что пишет. Он уверен, что это важно, так как выделено в учебнике.       — Я ещё даже не спросил! — Хёнджин появляется в дверях спальни, уже надувшись. Хан вздыхает, стискивает зубы и откладывает карандаш.       — Что бы ты ни собирался спросить, нет. Если ты хочешь, чтобы я встал, нет. Если мой карандаш слишком громкий, нет. Если тебе скучно, потому что твоя задница откладывает всё, что тебе нужно сделать, абсолютно точно, блять, нет.       Надутые губы Хвана становятся больше, а глаза становятся такими же большими и блестящими, как тогда, когда он грустит.       — Но Джисон, — начинает он, и Хан глубоко вдыхает и выдыхает.       — Никаких «но Джисон». Джисонни завалит предмет, если не закончит это задание. Хёнджин должен оставить Джисонни в покое, чтобы родители не убили его во сне за плохую учёбу.       — Но я голоден, — печально говорит Хёнджин, выглядя слишком виноватым для слов, которые только что сорвались с его губ.       — Ну, так поешь чего-нибудь, — невозмутимо говорит Джисон, возвращаясь к учебнику.       — У нас закончилась еда. Я забыл, что сейчас моя неделя закупаться.       — Так иди и купи что-нибудь в магазине.       — Я не хочу идти совсем один-       — Хван Хёнджин, клянусь существованием моей матери… — Хан стискивает зубы, впиваясь ногтями в ладони.       — Клянусь, это займёт всего двадцать минут, — хнычет Хёнджин, скрестив руки на груди и быстро моргая, — обещаю. Я выгляжу как неуклюжий идиот, когда хожу куда-то один.       — Ты всегда выглядишь как неуклюжий идиот.       Каким-то образом, надутые губы Хёнджина, детский лепет и постоянные уговоры заставляют Джисона встать со стула и надеть пару ботинок. Это, и его обещание купить Хану всё, что он захочет из меню. И, просто назло Хвану, младший планирует заказать самую дорогую вещь. Конечно, он будет слушать об этом в течение следующих восемнадцати дней, но это проблема для будущего Джисона.       — Почему, — говорит Хан, как только понимает, в каком направлении они идут, — мы идём в другую сторону кампуса, Хёнджин?       Хван идёт быстрее, его хватка на запястье Джисона становится всё крепче.       — Потому что, э-э, у них еда получше. Кофе. Количество.       Хан останавливается, прижимая ноги к земле и заставляя Хёнджина немного податься назад, когда он дёргается от внезапной остановки.       — В том кафе продают кофе, Хёнджин.       Хван, кажется, паникует, его глаза бегают по сторонам и демонстративно избегают взгляда друга.       — Это-       — По более низкой цене, Хёнджин, — медленно говорит Джисон, скрестив руки на груди и прищурившись, прежде чем его внезапно осенило. — О боже, ты тащишь меня за собой, чтобы снова увидеть веснушки!       Джисон наблюдает, как щёки Хёнджина становятся свекольно-красными, когда он демонстративно пытается отрицать обвинение. Безрезультатно, потому что никак нельзя отрицать джисонову правду, но он делает благородное усилие, пытаясь.       — Вовсе нет!       — Ты, чёртов червяк, не могу поверить, что ты притащил меня сюда только для того, чтобы строить глазки тому парню, — раздражённо щиплет себя за переносицу Джисон.       Смотреть на то, как Хван смущается, лучшее в списке развлечений примерно на уровне диснеевских фильмов, которые когда-либо смотрел Хан. Поскольку он такой высокий и неуклюжий, то заканчивает тем, что он понятия не имеет, что, чёрт возьми, делать со своими конечностями, и поэтому размахивает ими, как осьминог, одновременно краснея, пока не выглядит как перезрелый помидор.       Хёнджин будет отрицать это, если кто-нибудь когда-нибудь столкнётся с ним по этому поводу, но у Хана есть хороший материал для шантажа.       — Просто заткнись и пошли, — ворчит Хёнджин, сильнее дёргая Джисона за запястье. В конце концов, Хан идёт с ним, добровольно или нет, потому что факт, что Хёнджин банально намного сильнее его.       — Не могу поверить, что позволяю тебе так злоупотреблять моей дружбой. Я должен отозвать свою карточку дружбы, — жалуется Джисон, когда вынужден совершить очень длинное, напряжённое путешествие через кампус с Хваном.       — Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-либо хотел получить твою карточку дружбы, — мягко говорит Хван, проверяя, что дорожный знак мигает белым, прежде чем потащить Джисона через дорогу.       — Ты должен быть польщён тем, что получил доступ к моей карточке дружбы.       Хан замолкает только тогда, когда Хёнджин залезает в карман, шаркает вокруг монет, и пихает клубничные леденцы от кашля в рот Джисона. Он должен быть обижен, но, честно говоря, леденцы от кашля — больше сахар, чем настоящее лекарство, и они довольно хороши на вкус. Он ни в коем случае не позволяет Хёнджину выиграть, просто ценит клубничные леденцы от кашля.       Они уже почти подошли к магазину, когда Хан заметил что-то, что заставило его прыгнуть за друга. Полосатая рубашка, которая выглядит поразительно знакомой, и Джисон сразу же съеживается позади Хёнджина.       — Что ты делаешь? — Хван поднимает бровь, не смеясь, и поворачивается, чтобы посмотреть на Джисона, который присел позади него и готов бежать в любой момент.       — Там полосатая рубашка, — шепчет Джисон, указывая через плечо Хёнджина, и парень громко стонет.       — Ох, ты должно быть шутишь. Джисон, если только твой персик не Чанбин-хён, я не думаю, что ты в опасности.       — Чанбин-хён? — Хан выходит из-за спины друга, щурясь сквозь очки на фигуру в полосатой рубашке. О. Это Чанбин. Он глубоко погружён в горячий разговор с тем, кто стоит напротив него, протягивая руки во все стороны и явно расстроенный, так как его брови сдвинуты вместе, а рот скривился в гримасе, когда он слушает, что говорит другой человек.       — О. Упс, — смущённо улыбается Джисон, проходя мимо Хёнджина. — Двигаемся дальше.       — Почему я тебя терплю? — Хван раздражённо вскидывает руки вверх, что оскорбительно, потому что права Хана были нарушены, так как именно его вытащили сюда, чтобы посмотреть на глупого веснушчатого парня, который работает по вечерам в глупо далеком кафе и Хёнджин, очевидно, по уши влюбился в него.       Они проходят мимо Чанбина, когда идут в кафе, останавливаясь, чтобы на секунду подслушать его разговор. Джисон улавливает фрагмент чего-то о перемещении секции и понимает, что тот говорит о каком-то задании.       — Привет! — Хёнджин, мучительно раздражающий, как и всегда, появляется рядом с Чанбином, пугая его, как и человека, стоящего напротив Со, которого Хан вроде знает, но не может вспомнить имя.       — Господи боже, Хёнджин, — выдыхает Чанбин, глядя на младшего.       — Что делаешь? — напевает Хван, сцепив руки за спиной и наклонившись вперёд с озорным блеском в широко раскрытых глазах.       — О, мы обсуждаем песню… — начинает человек, говорящий с Чанбином, но тот обрывает его, прежде чем он может закончить.       — Да, она называется «не твоё грёбаное дело», — заканчивает Чанбин, протягивая палец и тыча им в грудь Хвана, чтобы тот убрался от его лица.       Другой мужчина давится удивлённым смехом, и Джисон хихикает над надутыми губами Хёнджина.       — Так, кто этот парень? — щебечет Джисон, бочком подбиваясь к Чанбину и сладко улыбаясь незнакомцу. О, Джисон определённо знает его — он видел его болтающимся вокруг Чанбина раньше, но, боже милостивый, он точно не знает, как его зовут.       Чанбин хлопает себя ладонями по лицу, крайне раздражённый, хотя Джисон и Хёнджин пробыли там всего тридцать секунд.       — Мне нужно вернуться в прошлое и стукнуть себя за то, что я решил, что поговорить с вами — было хорошей идеей.       Другой мужчина, кажется, действительно забавляется, потому что наблюдает за всеми тремя с нежной улыбкой на лице.       — Ты ведь Джисон, верно? — внезапно спрашивает он, ослепительно улыбаясь Хану. Джисон, застигнутый врасплох, быстро взглянул на Чанбина и открыл рот, чтобы ответить. Но прежде чем он успевает это сделать, мужчина снова обрывает его.       — О чёрт, прости-       — Не беспокойся, хён, — Чанбин закатывает глаза. — Они не могут произнести и четырёх предложений без мата.       — Неправда, — протестует Джисон, в то же время Хёнджин говорит:       — Да, точняк.       — Ладно, — смеётся мужчина, — извини, просто Чанбин показывал мне фотографии из средней школы, и практически никогда не замолкая, говорил о тебе.       Чанбин издаёт долгий гортанный стон, снова закрывая лицо руками.       — Боже, зачем ты это сказал?       — Ты рассказывал обо мне? — спрашивает Хан, широко улыбаясь, и Хёнджин решает присоединиться к мучениям, поэтому наклоняется и добавляет:       — Постоянно?       — Окей, пока! — громко кричит Со, отталкивая от себя Джисона, Хёнджина и направляясь к кафе. — Я занят, оставьте меня в покое.       — Извини, но я пытаюсь завести новых друзей! — Джисон протестует, указывая на другого парня, который пытается не рассмеяться. — Ты всегда говоришь мне, что я должен быть более общительным. Я пытаюсь завести разговор с как-его-там-хёном…       — Я Чан, — быстро говорит мужчина, — или Крис, как хочешь.       — Пока! — твёрдо говорит Чанбин, подталкивая их обоих.       — Ладно, ладно, мы уходим, — Хван смеётся, обнимая Джисона за плечи и направляясь к магазину. — Принеси сегодня еды и Сынмина! — через плечо кричит Джисон. — И как-его-там-потому-что-я-уже-забыл-его-имя-хёна тоже, если хочешь, потому что мы — печальная кучка неудачников, отпугивающая новичков!       Хёнджин громко хихикает, когда они вместе входят в кафе. Сильный запах корицы — это то, что ударяет Хана прямо в лицо, как только они входят, и они фактически должны остановиться и заморгать, чтобы остановить формирование слёз в глазах.       — Господи, — выдыхает Хёнджин, и в то же время Джисон наклоняется, слегка кашляя. — Какого чёрта здесь произошло?       Как по команде, веснушка появляется за прилавком с застенчивой, яркой улыбкой на лице.       — Здесь произошло одно маленькое недоразумение, — он потёр затылок, явно смущённый, — одну секунду, пожалуйста! — а потом он снова исчезает за прилавком в облаке коричневого порошка.       А потом Хёнджин начинает бить Джисона, сильно, и Хан шлёпает его по рукам, свирепо глядя на него.       — Какого хера, Хёнджин?       — Ты видел, как хорошо он сегодня выглядит? — Хёнджин «падает в обморок», театрально поднося руку ко лбу и притворяясь, что теряет сознание.       — Ты абсолютная катастрофа для человека, — качает головой Джисон, подходя к стойке, чтобы посмотреть, что происходит. Веснушка скорчился на полу, отчаянно пытаясь смахнуть очень большое количество корицы, которая громоздилась на плитках перед ним. — Что происходит, чувак?       Веснушка быстро поднимает голову, поджимает губы и вздыхает.       — Я сказал Эрику, чтобы он был осторожен, но тупица забыл закрутить крышку на шейкере, а потом, ну, — он показывает на беспорядок, разочарованно качая головой.       — Похоже на Хёнджина! — говорит Хан, весело протягивая руку назад и хватая в кулак рубашку Хвана. Он тащит более высокого парня к себе и протягивает. — Он самый несчастный человек, которого я когда-либо встречал.       Веснушка широко улыбается Хёнджину, и Джисону кажется, что Хван действительно может свалиться на него.       — Серьёзно? Это очень плохо, — сладко говорит он, прежде чем встать и отряхнуть руки, по-видимому, отказываясь от беспорядка, находящегося на полу. — Что я могу для вас сделать?       — Ну, во-первых, — Хан скрещивает руки на груди, — я думаю, что ты должен покормить этого стервозного социально-некомпетентного гиганта самой сладкой вещью, которую можешь сделать, и дать свой номер, потому что я клянусь, он нормальный парень, но я больше не могу слышать, как он говорит о том, что твои веснушки выглядят как созвездия.       Хван полностью выходит из строя, бессвязно бормоча и снова возвращая тот прекрасный оттенок перезрелого помидора. Веснушка, с другой стороны, расцветает красивыми розовыми розами на щеках и смотрит на Хёнджина блестящими глазами.       Джисон давится, поворачивается к двери и качает головой.       — Отвратительно.       — Джисон, я, блять, убью тебя, — агрессивно говорит Хван, еле шевеля губами, и Хан снисходительно похлопывает его по руке.       — Ты можешь сделать это после того, как получишь номер веснушки и заткнёшься насчёт цвета его волос.       Веснушка снова краснеет и хихикает, и Джисон клянётся, что видит, как Хёнджин превращается в полную кашу. На лице появляется глупая улыбка, а глаза превращаются в обожающие полумесяцы.       — Меня зовут Феликс, — говорит веснушка, улыбаясь Хёнджину.       — Отлично. А теперь займитесь своими кокетливыми штучками и… — Джисон как раз заканчивает говорить, когда колокольчик над дверью радостно звенит и стеклянная дверь в кафе распахивается, привлекая всеобщее внимание.       — Извини, что опоздал, Феликс, пара по танцам поздно закончилась. Я бежал сюда так быстро, как только мог.       Джисон прикрывает рот. Забудьте всё, что он говорил о том, чтобы снова быть милым с миром. Забудьте всё, что он говорил о том, как спас чью-то жизнь в альтернативной вселенной. Потому что парень-из-прачечной завязывает свой фартук вокруг его неоново-розового свитера, поворачивается и дарит ему и Хёнджину улыбку.       И Хан делает самую логичную вещь, которую кто-либо сделал бы в этой ситуации.       Он издаёт чрезвычайно мужественный визг, с трудом запихивает телефон в карман и выбегает из кафе быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

***

      Чанбин падает в очередном приступе смеха, схватившись руками за живот, и его волосы в диком беспорядке, когда он катается по полу.       Сынмин только выглядит слегка разочарованным, делая глоток колы, прежде чем сложить руки на коленях и дать Джисону его знаменитый взгляд «я, по очевидным причинам, разочарован в тебе».       Хёнджин наблюдает за всей этой сценой с гордой улыбкой на лице, высунув язык, когда Хан с горечью смотрит на него. Чан выглядит так, будто не уверен, что делать с собой — очевидно, что он пытается не смеяться, но явно считает всю ситуацию такой же весёлой, как и все остальные.       — Давай, — вздыхает Джисон, махнув рукой в сторону Чана. — Присоединяйся.       Чан так и делает, согнувшись пополам в приступе смеха над беспомощностью Хана. Джисон дуется, скрестив руки на груди и глядя себе под ноги. Это всё он, его глупое нежелание спать в 2 часа ночи, и, честно говоря, он и вселенная больше не в хороших отношениях.       Чанбин наконец-то садится, вытирая слёзы с глаз и пытаясь отдышаться. Чан перестал смеяться, благослови его господь, но теперь он явно думает, что Джисон — социально некомпетентный идиот.       — Ох, боже, какой же ты жалкий, — хихикает Чанбин, зажмурившись и откинув голову на спинку дивана. — Ты ещё хуже, чем он! — он показывает на Хёнджина. — По крайней мере, у него есть номер веснушки!       — Это всё благодаря мне! — Джисон визжит. — Я сделал это! — он вскакивает и сильно ударяет себя в грудь, чтобы доказать свою точку зрения. — Я достал для него грёбаный номер Феликса!       По-видимому, это тоже смешно, потому что Чанбин и Хёнджин вновь начинают хохотать, и даже Сынмин изо всех сил пытается не улыбаться. Джисон падает обратно в беспомощную кучку конечностей, свернувшись калачиком и громко постанывая.       — Прекратите издеваться надо мной, — стонет он, обхватив себя руками и закрыв глаза.       — Это даже лучше, чем кофе! — Чанбин громко смеётся и хлопает в ладоши. Чан поднимает заинтригованный взгляд.       — А что за штука с кофе?       Сынмин оживляется, стремясь объяснить, чтобы ухудшить кончину Джисона.       — Нет! — Хан взвизгивает, наклоняясь вперёд, чтобы зажать рот Сынмина своей рукой. В процессе он ударяет ногой по шаткому кофейному столику, который Хёнджин притащил в их двухместный номер в прошлом году с какой-то дворовой распродажи. Очевидно, это была хорошая сделка — они выяснили почему, как только распаковали её. Этой глупой штуковине понадобилось всего восемнадцать книг, чтобы держаться прямо, и она всё ещё падала при каждом удобном случае.       И вот искалеченный Джисон оказывается на коленях у Сынмина, с горечью слушая, как парень радостно, во всех подробностях, объясняет, как Джисон споткнулся на ступеньках библиотеки и упал на женщину — профессора — и облил её своим напитком.       — Так это был ты? — спрашивает Чан между взрывами смеха. — Весь наш продюсерский класс в течение нескольких недель после этого говорил о тупом идиоте, который разозлил профессора литературы.       Джисон вздыхает, закидывая ноги на диван и откидываясь на бёдра Сынмина. Он тычет в себя большими пальцами, закрывая глаза и оставаясь неподвижным, даже когда Ким скулит и толкает его, чтобы освободиться.       — Да, это я.       — Итак, вернёмся к сегодняшнему дню, — перебивает Хёнджин, и Хан стонет.       — А мы можем просто забыть об этом?       Последовало одновременное «нет», даже от Чана, так что Джисон сдаётся и тяжело вздыхает.       — Я этого не заслужил.       — Он орал как баньши, — объясняет Хван, — увидел лицо персика и улетел, как чёртик из табакерки. Бедный парень был так смущён.       Джисон закрывает глаза и позволяет им обсуждать свои жизненные неудачи, решив выйти из разговора, потому что всё, что он скажет в этот момент, может и будет использовано против него. Вместо этого его мозг решает вернуться в ту глупую ночь, когда он был настолько лишён сна, что фактически открыл чужую стиральную машину, вытащил одежду, попался на месте преступления, а затем был заблокирован стиральными машинами.       Хуже всего то, что он даже никогда не выносил свою собственную стирку из комнаты. Он был слишком напуган тем, что снова столкнётся с парнем-из-прачечной, что сделал вид, что прачечной не существует, и оставил своё мокрое бельё, чтобы оно заплесневело и воняло в машинке.       Он горестно вздыхает. Там была его любимая толстовка.       Нахуй вселенную. Нахуй сон. Нахуй одежду. Нахуй симпатичного парня-персика.

***

      Джисон начинает сожалеть о том, что заполучил номер Феликса слишком скоро. Потому что теперь, вместо того чтобы тащить Джисона в кафе Феликса, Феликс находится в их общежитии.       Все. Чёртово. Время.       И Джисон не возражал бы против Феликса, если бы тот не был так чертовски громок.       Хан ничего не имеет против Феликса. Ли очень милый, и Джисон собирается сделать всё возможное, чтобы Феликс никогда не узнал о парне-из-прачечной. Потому что Феликс знает парня-из-прачечной.       И Феликс никогда не затыкается, при всём уважении. Хёнджин любит падать в обморок от того, как глубок его голос — серьёзно, парень звучит так, будто родился в аду — но он никогда не прекращает говорить. Джисон часто думал, что он много говорит, пока не появился Феликс.       Так что, как только Хёнджин и Феликс закончили начальную неловкую стадию, и находятся в стадии «мы ещё не настоящие бойфренды, потому что оба слишком застенчивы, чтобы спросить друг друга, поэтому мы просто флиртуем, как женатая парочка», Феликс всё время находится в их общежитии, потому что, по-видимому, нелогично просить Хёнджина пойти в общежитие Феликса.       Что ещё хуже, Джисон даже не может пойти поспать в вестибюль общежития в те ночи, когда Феликс и Хёнджин хихикают друг с другом, не давая ему спать дольше, чем он хотел, потому что шансы увидеть парня-из-прачечной слишком высоки, и он не думает, что сможет справиться со случайной встречей с ним. Не после всей этой истории со стиркой, и уж точно не сейчас, после того трюка, который он выкинул в прошлый раз.       Новый инцидент с кофе. Вот только кошмаров на этот раз на целую тонну дерьма хуже.       Хуже всего то, что Хан сейчас в самой гуще событий, и всё вокруг него начинает накапливаться. Задания продолжают увеличиваться, и хотя первые несколько он без проблем решил, их становится слишком много, и он не успевает идти с ними в ногу. Время от времени он просыпался в холодном поту посреди ночи, когда вспоминал, что забыл сделать то или это.       Таким образом, лишённый сна Джисон усиливается, потому что усталый Джисон + раздражённый Джисон превращаются в ФранкеДжисона, и это просто не самый приятный Джисон.       В одну спокойную ночь, когда у Хёнджина нет Феликса, который каждую секунду целует его, и это только он и Джисон в общежитии, он заходит в комнату Хана с… кружкой горячего какао.       Поначалу Хан его не замечает, потому что изо всех сил старается усвоить информацию об истории искусства, чтобы не провалить завтрашний экзамен, но, в конце концов, тень, маячащая в дверях, привлекает его внимание.       — Хёнджин, я люблю тебя, но-       — Вот, — Хван протягивает дымящуюся кружку, с застенчивой улыбкой на губах. — Мне очень жаль.       Джисон отстраняется от книги на несколько минут, чтобы смущённо посмотреть на Хёнджина и кружку.       — Что ты сделал? — спрашивает он, медленно беря чашку и подозрительно глядя на неё. Выглядит нормально, хотя мини-зефирки сгущаются и склеиваются.       — Ничего, — Хёнджин закатывает глаза, прежде чем глубоко вздохнуть. — Послушай, я знаю, что ты не спал в последнее время, и я… постараюсь держать Феликса подальше. По крайней мере, до тех пор, пока не станет лучше, — Хван показывает на груды работы, которые Джисон сложил на столе.       Хан сначала не может обработать информацию, поэтому в течение минуты просто смотрит на кружку в своих руках, не веря, прежде чем покачать головой и попытаться понять, спит ли он.       — Спасибо, — наконец говорит Джисон, когда не может прийти ни к какому выводу, кроме того, что Хёнджин был одержим феей. — Это было очень кстати, — он слегка улыбнулся Хёнджину.       Хван морщит свое лицо вверх.       — Хорошо, а во-вторых, пожалуйста, перестань выглядеть таким жалким. От твоей депрессивной энергии стены становятся серыми и ворчливыми.       Джисон вздыхает.       — Почему я думал, что этого не произойдёт?       — Делай свою работу, — Хёнджин качает головой, выходя из комнаты на секунду, прежде чем высунуть голову из-за угла. — Кроме того, мы завтра идём обедать. В заведение напротив.       Хан моргает.       — Но я-       — Я знаю, мы придём навестить тебя, — говорит Хёнджин, улыбаясь. — Давненько я не слышал, как ты поёшь. Мне нужен новый материал, чтобы посмеяться над тобой.       — Прекрасно, — Хан снова поворачивается на стуле лицом к учебнику, когда шаги Хвана исчезают в коридоре. Он полагает, что его сосед по комнате не так уж плох.

***

      — Микрофон будет установлен, как только ты будешь готов, ребёнок, — хозяин заведения одаривает Джисона тёплой улыбкой. — Зайдёшь назад, и я посмотрю, смогу ли откопать для тебя немного еды, как только ты закончишь.       — Спасибо, хён, — Джисон убирает волосы с глаз и лениво кладёт руки на бёдра.       — В любое время, — ухмыляется Ёнхён, нежно взъерошивая волосы Джисона. — Хотя, если уж на то пошло, то это я должен быть благодарен тебе. Ты источник половины нашего дохода.       Джисон краснеет, глядя на свои ботинки и смущённо потирая затылок.       — Это не так.       — Скромняга, — вздыхает Кан, качая головой. Он отряхивает руки, взрывая муку белыми облачками, и хлопает в ладоши. — Я возвращаюсь, — он показывает большим пальцем в сторону кухни, где один из его сотрудников не справляется с раскатыванием теста для выпечки, — но кричи, если я тебе понадоблюсь, хорошо?       Джисон кивает, и Ёнхён начинает раздражённо орать на своего неразумного сотрудника.       Хан поёт в «Одинокой звезде» с тех пор, как окончил школу. Впервые он случайно зашёл в пекарню в свой последний день, и, как это ни неловко, какая-то песня женской группы, которую он не помнит, тихо играла по радио. Так что, естественно, Джисон взял на себя смелость подпеть и исполнить столько отрывочной хореографии, сколько мог вспомнить, и он обнаружил, что из-за кухонной двери на него с весёлой улыбкой смотрит Ёнхён.       — Ты довольно хорош, парень, — сказал Кан, и Джисон, пятнадцатилетний подросток с нулевым чувством собственного достоинства, купался в комплименте. Хотя теперь, оглядываясь назад, Джисон уверен, что он отвратительно пел.       Тогда у Ёнхёна, похоже, появилась блестящая идея, и он спросил Джисона, не хочет ли тот спеть в «Одинокой звезде» за несколько бесплатных остатков печенья, и Джисон, не зная, что такое деньги, и будучи гигантским сладкоежкой, с готовностью согласился. Люди в магазине сразу же зацепились за него, и довольно скоро постоянные клиенты стали приходить по вечерам, когда он выступал, только чтобы послушать, как он поёт.       Где-то на этом пути Хан достиг половой зрелости, обрёл контроль над своим голосом и неуклюжими попытками исследовал жанр рэпа. Он даже участвовал в нескольких песнях Чанбина и купался в похвалах, которые получал от него. Так что теперь, по обычаю, Джисон поёт в «Одинокой звезде» два раза в неделю, и Ёнхён платит ему тридцать долларов (несмотря на постоянные протесты Хана не делать этого) и всё, что осталось от пирогов того дня.       «Одинокая звезда» сегодня вечером забита, но рядом с микрофонной стойкой Джисона есть пустой столик с маленькой чёрной табличкой «зарезервировано». Ёнхён уже привык к друзьям Хана, так что теперь он сам резервирует для них столики, не заставляя их платить за бронирование.       Поэтому, когда сумерки подкрадываются ближе, Джисон занимает своё место за стойкой микрофона и берёт свою гитару, перекидывая ремень через плечо и проверяя, настроена ли она, прежде чем встаёт перед микрофоном.       — Привет, ребята, — начинает Хан, как всегда неуклюже. Ему никогда не нравилось слышать, как его голос эхом отдаётся от стен, как и затухание разговора, когда он привлекает к себе большую часть внимания людей, сидящих за столами. Те немногие, кто его узнает, радостно улыбаются, другие со скучающим видом постукивают пальцами по столу. — Я Джисон, сегодня вечером спою вам несколько песен. Не стесняйтесь игнорировать меня, если хотите, — говорит Джисон, поднимая пальцы в неловком знаке мира и улыбаясь так же неловко.       Люди возвращаются к своим разговорам, и жужжание голосов снова поднимается, поэтому Хан начинает. Его первая песня — хорошо известная песня из радио, поэтому, когда звучат первые аккорды гитары, он привлекает внимание нескольких столов. Джисон закрывает глаза, когда поёт, предпочитая не обращать внимания на взгляды окружающих. Не поймите его неправильно, он любит выступать, но предпочитает не купаться во взглядах людей.       Когда он заканчивает, раздаются тихие аплодисменты, и несколько одобрительных кивков от старших, сидящих у окна. Ёнхён, который прислонился к стеклянной витрине, где выставлялись различные хлебобулочные изделия, улыбается Хану с кивком головы.       И незаметно Джисон переходит к следующей песне. Она написана на английском, и хотя он стал лучше понимать язык, он всегда смертельно боится, что испортит текст или забудет слово и поставит себя в неловкое положение перед носителями языка.       Он играет один аккорд, когда звенит дверной звонок, и Джисон открывает глаза, чтобы увидеть, как входят Хёнджин, Сынмин, Чанбин и Феликс.       — Я научился хлопать по тормозу, — начинает Джисон, всё больше нервничая, потому что он только недавно узнал, что Феликс родом из Австралии, что делает его носителем английского, который может высмеивать произношение Джисона, — прежде чем я даже поверну ключ-**       Они быстро усаживаются, и Хёнджин немедленно поворачивается к Хану, улыбаясь ему и махая рукой. Феликс, кажется, узнаёт песню, которую поёт Джисон, и кивает ему. Он произносит слова песни себе под нос, когда вытаскивает свой стул и притягивает его ближе к Хёнджину, так что они чуть ли не сталкиваются друг с другом.       Даже в середине своей песни, Джисон закатывает глаза, качая головой на них двоих. Хван только качает головой и высовывает язык, а Чанбин тянется, чтобы похлопать Хёнджина по руке, говоря что-то похожее на: «прекрати отвлекать его!».       — Выйдите, отойдите от солнца, — Джисон пропускает аккорд на своей гитаре, морщась, когда песня ударяется о стежок. Кажется, больше никто этого не замечает, даже Феликс, который теперь смотрит в меню.       — …я когда-нибудь буду больше, чем всегда? — снова звенит колокольчик, и Джисон инстинктивно открывает глаза, чтобы посмотреть, как кто-то входит, — потому что я постукиваю, постукиваю, постукиваю по стеклу-       Дыхание Хана прерывается, когда он мельком видит лицо парня-из-прачки. Он использует всё своё достоинство и волю, чтобы не унизить себя, сохранив голос устойчивым, когда поёт следующую строку.       — Я машу через окно, — голос Джисона слегка дрожит в конце, и в этот момент он не хочет ничего больше, чем натянуть толстовку и спрятать своё лицо под капюшоном на всю оставшуюся вечность.       Или выкопать глубокую яму, залезть в неё и сказать Хёнджину, чтобы он засыпал яму землёй, чтобы ему никогда больше не пришлось видеть солнце. У него предчувствие, что у Хвана особо не будет возражений против этого варианта.       И может, Джисон поёт строчку, которая гласит: «Мы начинаем со звёзд в наших глазах», но единственное, что делает его голова, — это постоянно повторяет мантру, которая звучит примерно как: «ты по-королевски облажался».       Будь оптимистом, думает Джисон, переходя к пре-припеву, персик может даже не посмотреть на него. Вполне вероятно, что он просто пройдёт весь путь до стойки, не поворачиваясь в сторону Хана. Стоит ли Джисону петь тише? Если он споёт тише, возможно, персик будет менее склонен поворачиваться к нему.       Джисон упоминал, что у него и вселенной не самые лучшие отношения? Потому что это так и есть.       И вот вселенная выплёскивает всю свою злобу и недовольство на Хана за то, что он убил невинного человека в прошлой жизни, и парень-из-прачки, который отодвинул стул за пустым столом, кажется, немного оживился, и поворачивается к нему.       И смотрит прямо на Джисона, который впадает в панику в ту же секунду, как осознаёт, что встречается с ним взглядом.       Джисон отрывает взгляд, как будто увидел что-то действительно ужасное, и вместо этого приклеивает глаза к своей гитаре, хотя аккорды — последнее, о чём он думает в данный момент. Всё, что он бренчит, каждая нота, которую он поёт, полностью основана на мышечной памяти. Но основываясь на том факте, что Феликс не выглядит испуганным, и он не смеётся над ним, Хан предполагает, что у него всё в порядке.       Обычно после трёх или четырёх песен Джисон останавливался и снова представлял себя людям, которые забредали сюда. Сегодня он переходит от одной песни к другой и демонстративно избегает смотреть мимо Хёнджина, который ясно заметил персика и теперь весь светится. Джисон поёт, болезненно осознавая, через что ему придётся пройти в ту же секунду, как он доберётся до стола.       Когда Хан сказал, что хочет трахаться, он не имел в виду жизнь. Парень-из-прачки и вселенная могут пойти потрахаться друг с другом, и перестать трахать его.       Джисон заканчивает свою последнюю песню и безнадёжно смотрит вверх, чтобы встретить невинную-совершенно-не-невинную кошачью ухмылку Хёнджина и ухмылку Чанбина. Сынмин выглядит безразличным, как и всегда, а Феликс выглядит таким же расстроенным, смотря в меню, как и во время второй песни.       — Я Джисон, — говорит Хан, с трудом выговаривая своё имя. Теперь персик знает его имя. Джисон собирается задушить самого себя. Или пусть это сделает Сквидвард, плевать. — Спасибо за то, — тяжело вздыхает Хан, протягивая руку, чтобы обессиленно потереть глаза, — что слушали.       Раздаются аплодисменты, и Джисон слегка кланяется, прежде чем снять гитарный ремень через голову и прислонить её к стене. Он идёт на кухню, не обращая внимания ни на парня-из-прачки, ни на стол друзей.       — А что это была за вторая песня, которую ты пел? — это первое, о чём спрашивает его Ёнхён, едва он переступает порог кухни.       — Э-э, «Waving Through A Window». Это из какого-то фильма, я забыл название.       — Было очень красиво, — размышляет Ёнхён, задумчиво постукивая себя по подбородку. — Нужно её запомнить. В любом случае, в холодильнике есть куча остатков еды, угощайся. Я собираюсь пойти туда, — Кан указывает через плечо Джисона, и Хан поворачивается, чтобы найти того же самого несчастного сотрудника, который сейчас отчаянно пытается поднять то, что выглядит как двадцать пачек упавшего масла, — и исправить… что бы это ни было.       Джисон смеётся, сочувственно похлопывая старшего по спине, когда со вздохом проходит мимо и направляется к холодильнику, чтобы совершить налёт. Он делает полезное открытие в виде бесплатного куска пирога Devil's food и остатки лимонного напитка, который делает Ёнхён.       Он возвращается в главную комнату только тогда, когда решает, что готов к обилию комментариев, которые он получил. Хёнджин и Чанбин смотрят на него с лёгкой ухмылкой на лицах — Феликс всё ещё пытается понять проклятое меню, кто-то должен помочь бедному ребёнку — Сынмин всё ещё выглядит так, будто предпочёл бы быть где-то ещё. Хан не осмеливается смотреть в сторону парня-из-прачки — если он туда не смотрит, то может притвориться, что его там просто нет.       — Не смотри туда, — преувеличенно громко шепчет Хёнджин, когда Джисон плюхается на один из стульев и жалобно откусывает кусочек от своего торта, — но пришёл твой персик, — он излишне многозначительно указывает на тот самый стол, за которым сидит парень.       — Я не знаю, о ком ты говоришь, — мягко говорит Хан, задумчиво жуя свой торт. Чанбин протягивает руку и своими палочками берёт одну из шоколадных завитушек с верхней части торта младшего и бросает её в рот.       — Так это тот самый парень, перед которым ты кричал, как баньши? — спрашивает Чанбин, жуя и глядя на стол парня-из-прачки.       У Сынмина, похоже, нет никакого интереса к разговору — он начал переводить меню на английский для Феликса, потому что бедный мальчик выглядит так, словно вот-вот заплачет.       Джисон шлёпается головой по столу (осторожно, чтобы не врезаться в торт, потому что он не варвар). Он совсем забыл об этом инциденте. Если раньше столкновение с персиком было плохим, теперь его унижение только усиливается. Потому что теперь у него есть инцидент с прачечной и инцидент с бегством — Джисону действительно стоит рассмотреть возможность изменения своего имени и переезда в Новую Зеландию.       — Пожалуйста, заткнись, — говорит Хан, его голос приглушён скатертью стола. Хёнджин и Чанбин хихикают, как разъярённые маленькие крысы, которыми они и являются.       — Я думаю, ты должен пойти и заказать ему компенсирующий торт, — предлагает Чанбин после пяти секунд молчания. — Ну, знаешь, чтобы загладить вину за кражу его белья, а потом за то, что он накричал ему в лицо.       — Или ты можешь заткнуться и оставить меня в покое, — предлагает Джисон, но его собственное мнение отвергается. Тем временем Феликс, кажется, наконец-то понял меню.       — Или, — Хёнджин загорается, щёлкая пальцами и полностью игнорируя Джисона, — ты можешь пойти и лично извиниться, а затем предложить ему стирать его вещи в течение месяца!       — Или ты мог платить за его питание в течение недели, — добавляет Чанбин.       — Целый месяц! — вмешивается Хван.       — Чуваки, я случайно забрал его бельё, а не убивал его сестру! — жалуется Хан, пряча лицо в ладонях. — Оставьте меня в покое и позвольте погрязнуть в своих страданиях.       — Или ты можешь быть его шофёром в течение месяца, — размышляет Чанбин, — или-       — Я понял! — Хёнджин кричит, и Хан вздрагивает. — Ты мог бы пригласить его на свидание!       — Твою мать… — простонал Джисон, ещё сильнее уткнувшись лицом в ладони.       — Э-э, эй, простите, если я вам помешал-       Это какой-то новый голос. Хан замирает, не отрывая головы от рук, даже когда весь стол затихает, и он чувствует, как ботинок Чанбина агрессивно пинает его ногу под столом.       — Ты Джисон?       Каким-то образом, даже не глядя вверх, Джисон знает, что вселенная снова издевается над ним. Он задаётся вопросом, что дольше — он сможет держать голову в своих руках, прежде чем задохнётся, или человек, который пытается привлечь его внимание, уйдёт.       Чанбин брыкается всё сильнее, а Хан стискивает зубы и с силой лягается в ответ. Он с удовлетворением ухмыляется в запястье, когда слышит визг от Чанбина. Ладно, Джисон сможет это сделать. Он ответственный, зрелый человек, и в какой-то момент ему придётся столкнуться со своими ошибками.       Так что раз, два, три, и он поднимет своё лицо вверх.       Один.       Два.       Т — стой, это не очень хорошая идея — ри, блять, уже ничего не поделаешь.       Хан поднимает своё, без сомнения, красное лицо со стола и смотрит на парня-из-прачки, который весело улыбается, удобно положив руки на бёдра.       — Да, — вздыхает Хан, — я Джисон.       Хёнджин старался не завизжать, поэтому Чанбин ударил его по плечу — они оба не слышали об учтивости, даже если бы это ударило их по лицу. Однако парень-из-прачки не обращает на них внимания, не сводя глаз с Хана.       — Ты тот самый парень, который…       — Украл твоё бельё? — вмешивается Хёнджин, не в силах больше держать свой рот закрытым.       — Закричал, как банши, а потом убежал? — добавляет Чанбин.       — Запер вас в прачечной?       — После этого несколько недель избегал прачечной, чтобы случайно не встретиться с тобой?       — Это и есть тот самый цвет помидора?       — Ты убьёшь меня, когда мы вернёмся домой, да? — это Хван, и он выкрикивает это, потому что знает, что Джисон надерёт ему задницу, как только они вернутся домой.       Парень-из-прачки медленно моргает, захваченный врасплох, и Хан закрывает глаза, используя всю свою силу воли, чтобы удержаться на месте.       — Вы оба — мёртвое ёбаное мясо, когда мы вернёмся в общежитие, — говорит Джисон сквозь стиснутые зубы, прежде чем открыть глаза и дать парню-из-прачки чрезмерно вежливую улыбку.       — Могу я тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает Хан сквозь улыбку, протягивая руку и хлопая по плечу того, кто стоит ближе всех к нему. Он думает, что это Чанбин.       — Я просто хотел, чтобы ты знал, что ты… ну, оставил своё белье в стиральной машине, так что я достал его и сложил. Ты случайно не хочешь его вернуть?       О, хорошо, теперь Феликс и Сынмин обратили внимание на то, что происходит. Неужели они не могли подольше смотреть своё дурацкое меню? И вообще, когда это перевод стал такой быстрой работой?       Хёнджин очень старается не рассмеяться, а Чанбин уже сдался, согнувшись пополам от беззвучного смеха. Хан тяжело вздыхает и игнорирует тот факт, что его лицо горит, и он явно красный, как помидор.       — Хорошая идея, — медленно говорит Джисон.       — Окей, я дам тебе свой адрес, чтобы ты мог прийти и забрать его, когда у тебя будет такая возможность, — говорит парень, шаря в кармане и вытаскивая ручку. — У кого-нибудь есть салфетка? — он задаёт этот вопрос всему столу, но все салфетки таинственным образом исчезли.       Вместе с диспенсером для салфеток. Выпуклость в рубашке Чанбина определённо не является объяснением этого.       — Нет, здесь нет салфеток! — весело говорит Хёнджин. — Думаю, тебе придётся писать у него на руке, — его собственная рука, которая определённо не держит связку салфеток, лежавших на столе всего несколько секунд назад, спрятана за спиной.       Парень смотрит на ручку, на руку Джисона и пожимает плечами, наклоняясь вперёд, чтобы притянуть ладонь Джисона к себе. Хан обезумел, совершенно не понимая, что ему следует делать, и в настоящее время желает смерти как Хёнджину, так и Чанбину.       Джисон клянётся, что он всё время нагревается до температуры, которая может соперничать с Солнцем, пока парень-из-прачки держит его за руку и строчит адрес ручкой. Если он и дальше будет так потеть, то к тому времени, как он доберётся до дома, его уже не будет.       Парень отступает назад и кивает, довольный своей работой. Он закрывает ручку колпачком и засовывает её обратно в карман, а затем улыбается Хану.       — Кстати, у тебя очень красивый голос, — говорит он, — и все эти вопли, как у банши, забыты, — он подмигивает, прежде чем повернуться и вернуться к своему столику.       Джисон падает замертво за стол, а Хёнджин и Чанбин взрываются от смеха на своих местах. Феликс повисает на руке Хвана, чтобы удержать его сидящим, а Сынмин — Чанбина, вероятно, в целях шантажа.       — Я иду домой, — объявляет Хан, не мягко сбрасывая с себя Хвана и Со. Он клянётся, что краем глаза видит, как парень-из-прачки ухмыляется, но очень демонстративно избегает смотреть в ту сторону.       — Я не приду домой сегодня вечером, — слышит Джисон слова Хёнджина, и прячет злую усмешку за рукавом. Потому что Хван точно сегодня вечером вернётся домой, и Джисон готов безжалостно щекотать его так долго, как сможет, чтобы заполучить от него извинения. С Чанбином он разберётся позже.       Джисон смотрит на свою ладонь, когда возвращается домой. Хотя чернила размазаны и становятся немного размытыми по краям, они всё ещё удивительно разборчивы. Под нацарапанным адресом Джисон обнаруживает, что парень из прачечной написал:

«Я Минхо, и, кстати, твоя фиолетовая толстовка настоящая находка»

      с улыбкой рядом.       Хан качает головой, переписывая адрес на случайный лист блокнота, лежащий на краю его стола.       Какой идиот будет носить чужое бельё? Джисон никогда не сделал бы этого, если бы он был в положении парня-из-прачки — нет, Минхо — Минхо.       Но его фиолетовая толстовка — действительно находка.

***

      Вопреки распространённому мнению, Джисон не посещает этот адрес.       На самом деле, как только он понимает, что адрес — тот же самый дом, что и его (и серьёзно, он уже знал это, так почему он удивился?), он демонстративно избегает восьмого этажа и вестибюля, просто чтобы быть в безопасности.       Честно говоря, он и сам толком не знает почему. Он уже столкнулся с неловкостью недосыпающего Джисона, поэтому у него нет логической причины избегать Минхо.       Оправдание, которое он даёт Хёнджину, Чанбину, Сынмину, в конечном счёте Феликсу, а в конечном итоге даже Чану, заключается в том, что он очень занят, и ему совершенно не нужен этот гигантский груз белья. Хотя притворяться, что он не скучает по своей драгоценной фиолетовой толстовке, довольно трудно.       — Просто сходи к нему! — Хёнджин стонет, переворачиваясь на спину, так что его рубашка поднимается и обнажает полоску кожи над поясом боксеров. Хан качает головой, окуная кисть обратно в комбинацию красного и синего, которую он смешал, чтобы создать оттенок фиолетового.       — Я сделаю это, когда у меня будет время, — Джисон высовывает язык изо рта, проводя кистью по краю холста, создавая неровные мазки, как советовал его преподаватель. — Я ужасно занят, разве ты не видишь?       — Джисон, это уже четвёртое исполнение того же самого произведения, которое ты делал последние три раза, — невозмутимо произносит Хван, садясь и безучастно указывая на три других холста, которые Джисон оставил сушиться на полу.       Пол вокруг него забрызган пятнами рубиновой и сапфировой краски, что-то, что ему придётся атаковать лизольными салфетками, когда он закончит делать предположительно хорошую картину.       — Я совершенствую его, — настаивает Джисон, брызгая кисточкой и кружа её в своей чашке с водой. — Ты не поймёшь, ты же занимаешься фотографией.       — Чушь собачья, — говорит Хёнджин, скрестив руки на груди. — Ты просто трус.       — И что с того? — Хан вздыхает, наконец-то бросив свою кисть в воду и глядя на Хёнджина поверх своего холста.       — Ты испортил краской всю мою одежду, потому что вся твоя находится в квартире персика! — Хёнджин воет, указывая на Джисона. Хан смотрит вниз на футболку, которую он, по общему признанию, украл у Хвана, и цвета, которые теперь распыляют первоначально серый материал.       — Я улучшаю их, — наконец говорит Джисон, мило улыбаясь другу. — У тебя слишком много чёрного.       — Она серая!       — Почти одно и то же!       — Ты действительно не собираешься возвращать свою одежду? — Хван выжидательно смотрит на Джисона. Парень встаёт и поднимает руки вверх, изучая красочные кляксы, нанесённые на его запястье.       — Заберу, — медленно говорит он, — когда-нибудь, — добавляет он через несколько секунд.       Хёнджин снова стонет и плюхается обратно на кровать, выглядя пугающе похожим на морскую звезду.       — Ты невыносимая черепаха.       — Это моё обаяние, — рассеянно говорит Джисон, подходя к крану в тесной кухне и просовывая руки под воду. Краска на его руках раздражающе упряма, и он едва успевает снять верхний слой цвета, прежде чем понимает, что краска впиталась в его кожу, и он будет окрашен до конца недели.       — Видишь? — Джисон показывает руки, возвращаясь в спальню. — Вот почему никто никогда не спрашивает, какая у меня специальность.       Он быстро убирает свои краски и ставит четвёртый холст сушиться к первым трём.       — Пойду, возьму свою толстовку, я оставил её в холле, — говорит Хан и выходит за дверь.       Вестибюль не слишком полон, и Джисон довольно быстро замечает свою толстовку с капюшоном.       Помните проблему Хана с вселенной и что она никогда не оставляет его в покое? Да, она правда никогда не оставляет его одного.       Потому что Хан перегибается через подлокотник дивана, чтобы схватить свою толстовку, когда чувствует прикосновение к плечу и поворачивается, чтобы встретиться лицом к лицу с Минхо.       — О боже, не делай так больше! — Джисон тяжело дышит, глядя на Минхо. — Ты меня напугал.       — Извини, — пожимает плечами Минхо, но вид у него был совсем не виноватый. — Ты так и не пришёл за своей одеждой.       Джисон краснеет (в последнее время он часто так делает, не так ли? Разве это нормально?) и собирается засунуть руки в карманы, когда понимает, что у спортивных штанов Хёнджина нет карманов, поэтому ему приходится довольствоваться тем, что он неловко сжимает их за спиной.       — Да, я, э-э, не приходил. Был очень занят, — заикаясь, бормочет Джисон, уставившись на свои ботинки. Он поднимает глаза и видит, что Ли смущён, но больше не задаёт ему никаких вопросов.       — Окей, — медленно говорит Минхо, — может быть, ты заберёшь их прямо сейчас? Я всего лишь на несколько этажей выше, — он указывает большим пальцем на лифт, и Хан обречённо вздыхает. — Конечно.       Минхо улыбается и обнимает Джисона за плечи. Джисон неуклюже ему это позволяет, потому что, а что он должен делать? Сказать «нет»?       И, кроме того, Минхо хорошо пахнет, и Джисон думает, что это приятное изменение от химического запаха краски, который он вдыхал весь день.       — Отлично! Пойдём.       — Интересная мода, — говорит Минхо, как только они входят в лифт, указывая на рубашку Хана. Джисон опускает глаза и морщится, когда вспоминает, как он испачкался в краске — он точно не самый аккуратный ученик в искусстве.       — Да, краска никогда не прилипает к холсту, только ко мне, — говорит Хан.       Минхо хихикает — да, буквально хихикает, и, возможно, это самый милый звук, который Джисон когда-либо слышал, но он не собирается признавать это — и прежде чем кто-либо из них произнесёт ещё одно слово, лифт звенит, и они выходят на восьмой этаж.       — Моя комната вон там, — Минхо указывает через коридор на третью дверь, и Джисон следует за ним по коридору. Минхо не вынимает ключ-карту или что-то ещё — по какой-то причине он оставил свою дверь незапертой — поэтому он просто поворачивает ручку и входит.       Хан нерешительно следует за Минхо в спальню. Она довольно большая, больше, чем у самого Джисона. Есть ещё одна комната, которая примыкает к первой, и кухня — первая комната справа — стойка так близко к раковине, что она едва оставляет место для кого-то, чтобы протиснуться. Место справа покрыто листами бумаги и различными растениями, тянущимися своими ненормально большими листьями от пола и потолка.       — Вот, это здесь, — Минхо жестом указывает на другую комнату, естественно переступая через лист и обходя стопку учебников в красных обложках. Хан следует за ним, входя в комнату вслед за Минхо.       Там гигантское зеркало, охватывающее всю левую стену, и стереодинамик, установленный около одного из углов — и вот, сложенное и высушенное бельё Джисона, лежащее в аккуратной кучке на стуле.       — Тебе нужна помощь, чтобы донести его? — спрашивает Минхо, когда Хан не делает ни малейшего движения, чтобы взять его, а вместо этого спокойно смотрит на него.       — Справлюсь, — говорит Хан после нескольких секунд, кивая и идя вперёд, чтобы поднять его. — Ух ты, ты сложил его.       — Да, я вроде об этом и говорил тебе?       — Нет, ты действительно сложил его… — говорит Джисон, благоговейно глядя на идеально сложенные складки, равномерно заправленные рукава рубашки и расправленные воротнички. Даже шнурки балахона одинаковой длины.       — Мм, а разве так делают не все нормальные люди? — спрашивает Минхо, скрестив руки на груди и смущённо моргая.       — В те недели, когда Хёнджин занимается стиркой, мне повезёт, если он постирает и моё бельё тоже, — говорит Хан, наклоняясь вперёд, чтобы осмотреть идеально сложенную толстовку на вершине кучи. — Это потрясающе, спасибо, Минхо-щи.       — А сейчас у меня такое чувство, что я должен испечь тебе печенье или что-то ещё, — говорит Хан, когда идёт к двери со сложенным бельём в руках. Минхо улыбается ему и наклоняется вперёд, чтобы открыть дверь.       — Не беспокойся, большинство из них, в конце концов, попадёт в глотку моим соседям по комнате, а не мне, — добродушно говорит он, — но я дам тебе знать, если мне когда-нибудь понадобится услуга.       — Но ты же не знаешь, где я живу-       — Я уверен, что смогу решить эту проблему, если понадобится, — мягко говорит Минхо, слегка махнув рукой Джисону, прежде чем дверь захлопнется.       — Ничего зловещего, — говорит себе Хан, беспомощно моргая, — совсем ничего.