Во благо. Но все же по-русски...

Андреев       Вспоминал спящего Дымова, зацеловывал, довёл себя до морального и физического стояка. Нормально? Мужику только что сбили температуру, вернули живым на планету, а он мечтает о другом мужике. Мысли прямо материализуются, аж стекла в такси запотевают. У самого подъезда столкнулся с курьером из службы доставки…       Мама, вся растревоженная, встретила у порога, силком накормила супом перед приёмом антибиотика, уложила спать в кровать с перестеленным бельём. Я понял, что мама и не менялась никогда, металась между двух огней: мной и отцом. Любить не переставая. Сейчас отчаянно ухаживала, отдавая всю себя, видя, насколько могу быть растрёпанным по ветру. Чаще всего мы несправедливы именно к матерям. Любую жесткость с их стороны трансформируем в обиду. Её быть, этой жесткости, априори не должно, так мы думаем! Забывая всю их самоотдачу, помним лишь моменты «воспитания», слова, сказанные сгоряча. Начинаем любить, когда ясно проступает опасность потерять. И ничто не способно научить нас мудрости пораньше на десяток лет.       Поймал мамину ладонь, поцеловал и уснул щекой в ней, как ребёнок.       За семь дней больничного и курса антибиотиков я не просто соскучился по… работе. Ладно, по Дымову. Несмотря на его регулярные звонки днём и по вечерам, было мало Юркиного голоса. Он гнал проект раньше срока, чтобы сэкономить время для внедрения, предчувствуя загвоздку именно в момент включения новой линии в работу. Дымов начинал любой разговор с «как ты себя чувствуешь», потом «ел ли я», и лишь затем говорил о работе. А я слушал с открытым ртом, пропуская каждое второе слово, залипая на хрипотцу и серьёзный тон…       — Андреев, ты слушаешь или дрочишь?!       — А? Ммм… повтори.       — А роза упала на лапу Азора.       — И? При чём тут цветы и… Азор — поставщик фасонины?       — Ты издеваешься? Или опять вдарила температура? Отсыпайся давай, вечером позвоню.       Его слова действуют, как приказ и снотворное в одном комплекте. Горящей мордой в подушку, царапая бязь щетиной, сейчас я уже не так пригож, Юра. Но бритьё не в планах. Температура корёжила три дня, потом держались мерзкие 37,8, мучил кашель, рвущий лёгкие. Спасали ингаляции, горчичники и сон в сидячем положении. За неделю выпил столько, что у каравана верблюдов горбы стояли бы по стойке «смирно». Давно так не болел, все простуды переносил на ногах с «Колдрексом» и пастилками от горла, а тут подкосило, силы закончились разом, и организм поддержал, уступив вирусу. Хотя… подызносился я морально, жил на пределе, выбирая все ресурсы сразу, а тут такой скачок в виде начальника…       Интересно, что будет, если на работу прибегу? Сделаю подарок начальнику. Он, такой, по отделу в кабинет следует, а Андреев из своего «аквариума» рукой машет. Я прямо вижу этот полёт бровей над темнеющим взглядом:       — Ты почему не в постели?       — Так уложи меня.       — Я тебе болеть велел, какого чёрта ты приполз?!       — По работе соскучился.       — И поэтому решил мне сотрудников перезаражать?       Злится. Вижу, как напрягаются мускулы под тканью костюма, как хочешь схватить за руку и потащить за собой. Но тут же возвращаешь себе лицо ответственного руководителя.       — Ноги в руки и марш домой.       — К тебе?       — К себе!       — А моё рационализаторское предложение?       — А ректальное измерение температуры?!       — Нашёл, чем напугать.       Ржу в подушку. Засыпаю с улыбкой, видеть «мокрые сны» о тебе.       Ночью подрываюсь от приступа кашля, делаю вдох и понимаю, что спазм сдавил горло, воздуха нет, и «мама» не крикнуть. Паника накрыла с головой. Сажусь, издавая ужасные звуки, похолодел, начал тонуть в бессилии. Хах… хах… хах... ха… вспомнив советы каких-то сериальных докторов, поднял руки, едва держась на плаву сознания, пропихнул струйку воздуха в сжавшиеся лёгкие и заорал. Мама прибежала, обняла. Пиздец! Пот градом, тело в ознобе, горло ободранное ногтями, маленькие глоточки-вдохи, свистящие выдохи… Как же так?! Ночной кошмар наложился на приступ асфиксии из-за бронхита. Перед глазами ясно стояло последнее сновидение, которое и спровоцировало затопление. Четверо держали, выламывая руки, и даже сейчас хруст сухожилий слышу. За спиной, усмехаясь безнаказанности, стоял пятый. Водил острой холодной сталью по спине, но не начинал, наслаждался россыпью умирающих на коже мурашек, а я сам готов был вспороть себе кожу, лишь бы уже это скорее закончилось…       — Сынок?! Что, сынок?! Где болит? — причитала мама, гладя всего, стягивая мокрую футболку, а будто не одежду, а кожу снимала и ею же обтирала по освежеванному и саднящему телу. Перетерпел, утыкаясь лбом в хрупкое плечо, в ночнушку с запахом дешёвых сухих духов.       Когда увидел мычащего отца с открытым ртом в приступе… верите… у меня не было язвительной победной мысли о мгновенной каре. Я не был удовлетворён, хотя и знал, кто был зачинщиком расправы. Как узнал поднаготную этой жуткой процессии? Ублюдок за спиной всё повторял про доброго дядю Андрея, у которого сын пидором уродился, что дяде Андрею надо помочь сыну мозги вправить и рассказать, что такое «плохо»…       Мама на больничной койке сломалась, умоляла не подавать заявление в милицию. А я думал, почему же не сдох за теми гаражами? Ткни гопник перо чуть ниже в почку… Меня и сейчас жестоко передёргивает от воспоминаний, как он сначала выписывал пером, едва касаясь кожи, постепенно, не торопясь, давая время мне в полной мере распробовать отчаяние и страх, до той поры пока они не стали сами грызть меня изнутри, прорастая в каждый нерв и каждую мысль. Потом уже резал… Пускал кровь, не морщась, вёл по вспотевшей коже, старательно капая слюной прямо в рану…       Я мог рассказать это маме… она сама бы бросилась в отделение… Почему не сделал? Знал, что самовычеркнусь из их жизни, а ей так не получится. Привыкла жить за отцовой спиной, верить и беззаветно любить своего Андрюшу.       Я за гаражами тогда не сдох, а переродился… наверное, вышел нарисованным для будущего человеком, идеальным кандидатом в хорошего гражданина. Хорошим снаружи и пустым внутри. Мать на меня глаза поднять боялась, иначе увидела бы… Ладно, хватит об этом. Сейчас её нужно просто обнять и успокоить, самому восстановить сбитое дыхание, выпить чаю с мёдом или малиной и что-то из детства типа… хотя я бы просто выпил.       — Мам, есть супрастин?       — Есть, я сейчас… И чайку, да?       — Да, — и уже шёпотом самому себе, — а ещё — водки и Дымова.       Когда она убежала на кухню, меня чуть не поломало от озноба. Плита легла на плечи и давила, и я ни хрена не понимал, что за тёмная тварь взгромоздилась на меня и пила силы. Плюсы в жизни вдруг стали крестами, а нехорошее предчувствие прочно засело в голове. От Автора       На улице хорошо за полночь. Прохладно. Ветер свистит за старыми деревянными окнами, каким-то чудом не вырывая шатающиеся стёкла из рам. В помещении однокомнатной убитой деградацией людей квартиры почти нечем дышать. Воздух замер и не двигается, превратившись в густое сухое месиво запахов потных тел, перегара, сигаретного дыма и кислотного душка несвежей закуски.       — Я тебе говорю, видел его когда-то, — Сиплый втирает двум друганам уже который час подряд одно и то же, пьяные товарищи то слушают его внимательно и поддакивают, то напрочь выпадают из реальности, отдавшись палёной водке, как неразборчивая проститутка первому встречному. — Видел, говорю! Рожа ещё такая знакомая, мажорная, а у меня на лица память вообще не подводит.       — Зато мозги подводят, — перебивает его тот, что сидит справа, разрисованный татухами на тему «купола и кресты» от шеи до сального, не по возрасту отвисшего живота. — Где ты и где он? Ну, может, виделись на улице, земля ж круглая.       — Не, пацаны, — пацанам уже под сорок, по виду — все пятьдесят, и те, прожитые в вечной агонии, внешний вид даёт понять, что мучится им недолго: Сиплый туберкулёзно кашляет, не переставая. — Он мне сразу не понравился. Уставился так, будто я ему должен.       — Да отстань ты от него, заебал! Хули толку, что видел?! Нам он до пизды! — вклинивается второй, ненадолго завязывается потасовка, переходящая в подобие драки. За стенкой стучатся измученные соседи и лупят по батарее, но не успокаивают дебоширов, а делают только хуже, провоцируя их агрессию. Наконец, пьяная давка прекращается. Сиплый отходит к окну, посасывая разбитые костяшки пальцев, и закуривает дешёвые сигареты, самые дешёвые из ныне доступных. Фильтр трясётся в руках, взгляд мутный, крысиный, озлобленный. Всё, что накоплено в отравленном мозгу, сейчас стало собираться в единую картину и искать того, кто причина всей несправедливости его жизни.       — Помните дядю Андрея, а? — так и не открытая форточка жалобно скрипит, словно умоляет дать этому месту хоть немного свежего воздуха, но собравшиеся здесь заперты не только от основного мира, но и от самих себя. — Добрый такой мужик, порядочный, сурьёзный. Он бате моему опохмелиться не жмотился и ещё с машиной помогал, ну и нас пацанами среди гаражей особо не шпунял за пиво и сигареты.       — Да потому что дохуя правильный был и под бабой ходил, — гнусаво отвечают за спиной.       — Не суть, — говорящий отмахивается и всё глубже погружается в воспоминания. — На сына своего ругался, помните, ещё прибухтел с горя и проучить просил?..       — Пидорка, что ли? Да он сдох поди уже давно: пришиб кто из наших, ну или от СПИДа, у них, заднеприводных, так загибаться принято. Или… погоди, он это, что ли? — толстый даже привстал, глаза его поросячьи стали огромные.       — Во-во, он! — сиплый кивает и гадко ухмыляется. — Под татухой у урода шрам от меня красочный, никакой рисунок не закроет. А я всё думал, что ж так руки зачесались глядючи… — гадкая усмешка переходит в злобный смех, на лице проступает испарина, а иссохшие от кашля тонкие губы кривятся маньячным оскалом. — Видать выжил, голубь, после воспитательной работы, да ещё и окрылился…       — Так может исправился?..       — Не. Видели бы его. Глаза ублюдочные, весь на пафосе, ну… видно, короче.       — Как так, мужики?! Это непорядок, что пидорята расплодились, — словно проснувшись, вклинивается третий, тощий, как спичка, с жёлтой кожей, покрытой прыщами, и свежим бланшем на морде, он поправляет на худой шее вытянутую футболку и, как бы невзначай, проверяет заточку в кармане. Сиплый правильно читает его настрой и по-дурному скалит зубы.       — Верно гришь, Щепа, хорошие люди за грехи страдают, а хуесосы живут себе чисто и сытно. Надо исправить, что не доделано. Ведь кто, если не мы, его жизни научит? Дядя Андрей уже не могёт, помер давно, я точно знаю, придётся взять сироту под крыло.       — Посадят, — опомнился толстый, разливая остатки водки по мутным рюмкам. — Не пацанва уже, да и по паре ходок у каждого, как есть закроют.       — Так мы же аккуратненько, не палясь, — Сиплый подсаживается за стол и берёт себе стопку, в которой налито больше всего, не заботясь о том, что кто-то пил из неё, поднимает вверх, собутыльники хмурятся, но не перечат. — Деликатно. Тут же главное, тонко дать понять гавну своё место, для этого бить не обязательно, куда больнее, когда за живое берёшь. Вот меня рожа его высокомерная взяла за живое, — хлопнув по столу и пьяно покачнувшись, проливает пол рюмки себе на пальцы и злится ещё сильнее. — До смерти не будем, ладно. Ебальник подправим, чтобы пугались его рожи долго. К тому же пидор, вряд ли, пойдёт заяву в полицию катать, не станет о своём блядстве распространяться. Он же как был маленьким испуганным щенком, так им и остался, и то что вырос в большую, дорого одетую суку, ничего не меняет, бесит только. Ну что, — рюмки со звоном встретились, — за справедливость, мужики?.. Андрей       Дымов тоже соскучился: садист потерял своего мазохиста. Или наоборот? Потом решим. Мне на «мыло» полетели файлы.       — Это твои клиенты, сам разбирайся, чем там они недовольны. У нас брака нет. Долбоёбы в штате есть, а бракованных изделий нет!       Я разулыбался, Юра первый раз не поздоровался, не осведомился о здоровье и не спросил, что ел и ел ли вообще. Из чего можно понять — на работе завал, и пора бы уже мне появиться в отделе. Кашель, конечно, никто не отменял, он так быстро и не пройдёт, но острый период закончился, и я вполне могу…       — Не можешь! Ещё неделю дома, как и положено при бронхите! — отрезает Дымов, словно мысли мои прочёл. — Просто позвони тому кренделю и узнай, почему претензия, и под какими грибами он её писал?!       — Сделаю.       — Сделай!       — Глажу по спине.       — Не чувствую!       — Рука уже на пояснице.       — А почему заднице горячо?       — Так… сползла ниже.       — А переместилась на ширинку? — мрачно сопит Юра. — Я сейчас не могу, не один. Техническому директору в кабинете натягивают потолок…       — Хоть кого-то натягивают… — мечтательно протянул я, — а техдиру и приютиться негде, только лишь у начальника по снабжению?       — Замдиректора.       — Я бы тебя и президентом назначил, если бы решал. Нет. Себя бы президентом, а тебя премьером.       — Ну вот, а говоришь на поправку. По ходу мозг всё же пострадал, Андреев. Короче, когда закончишь хуйню мечтать, займись делом: реши с клиентом по претензии и отпиши предложение.       Час сижу вчитываюсь в документ, удивляюсь, как вполне солидный человек пытается наебать судьбу и не может признаться, что тупо дал неполное техническое задание для исполнения. Я позвонил девчонкам, попросил поднять заявку на предмет «какой-то лист затерялся». Нет, всё, как заказано, так и произведено. Проконсультировался с юристом, как отклонить претензию, потом с техническим отделом — можно ли уже готовую вещь модернизировать с наименьшими затратами. Оказалось, клиент по жизни везунчик, и я всё удачно срастил. Потом созвонились, поговорили, обнялись. Мужик даже извинился, так тактично я ему объяснил, как он был неправ, и как всё просто было разрешить. Дымову отправил отчёт, поинтересовался, кого ещё кроме потолка натянули. У Юрца не эротическое настроение — видимо, звонил генеральный и натянул его самого. Мой ответ Дымова немного успокоил, но уже минут через пять душевного разговора замдиректор орал на кого-то по телефону и грозил расправой путём анального удаления гланд с последующим четвертованием репродуктивного органа, кажется… Изощренно, однако. Захотелось, не только представить, но и посмотреть на кровожадного мужика в работе. Выпросил себе ещё одну зависшую претензию, хоть и не моего клиента. Разрулил за полтора часа. Поспал. Очнулся взмокшим, недовыебанным с предоргазменным ощущением, нащупал болезненный стояк — привет, с тобой теперь по жизни. Разобрался с потребностями организма в ванне, наскоряк обмывшись горячей водой, обласкавшей мою вспотевшую кожу, выдохнул.       Искусственный оргазм без натуральных чувственных приправ, без запахов и слов, блуждающих на расстоянии вздоха, без тактильных взаимодействий тел… Позвонить ночью Дымову, часа в два, и предложить секс по телефону? Вот прямо вижу, как он обрадуется и вынет…       Звонок.       — Привет. Я икаю уже полчаса, Андреев, и ничего не помогает.       — Я знаю хорошее средство. Нужно выталкивать воздух из человека путем поступательного введения в оного…       — Так это ты икать перестанешь, а сейчас мучаюсь я.       — Попроси техдира, пусть он тебя напугает.       — Бля, зачем я тебе позвонил?!       — Левашов, тот второй с претензией, хочет подать на нас в суд за…       — Чегоооо?! — зарычал Дымов в голос, что-то полетело со стола и загремело.       — Помогло? Уже не икаешь?       — Так это…?!       — Я пошутил, Юр. Зато ты снова в строю! — меня накрывает просто девятый вал «горячей благодарности» от начальства, барабанные перепонки совсем не рады.       — Будешь так орать, сорвёшь голос. Кстати, а где техдир?       — А я… тебе… не обязан… докладывать!!!       Ушёл, значит. Невольно смотрю на часы. Седьмой час, давно закончился рабочий день, но Дымов не торопится домой. Не хочу его больше злить, ему бы сейчас ванну и отдохнуть.       В состоянии бесцельного просиживания штанов перед компом меня застала мама. Она заглянула в мою комнату немного озабоченная.       — Андрюш, к тебе пришли. Какой-то молодой… очень молодой человек.       Удивительно, правда? Я-то ждал не очень молодого. Совершенно заинтригованный, иду в коридор и, ба, кого я вижу? На пороге топчется Егор, не решаясь пройти в обитель искусителя и сатаны. А придётся! Слушать его при наличии свидетелей — не собираюсь.       — Привет, что-то случилось? — Гор суёт шапку в карман куртки. — Давай-ка пошли откровенничать в комнату.       Пацан кивнул почти что уверенно, но более удачная мысль ударила мне в голову.       — Нет, стой! Прогуляемся. Ещё не совсем поздно. Вынесем мусор и накопаем картохи.       — Вечером мусор выносить примета плохая, — парень губы облизнул.       — Чего бояться, я ж в своём дворе. А примет, как собак нерезаных, всех не упомнить. Мааам, мусор собери!       Одеваюсь весьма скромно, и куртка походная, утеплённая, очень кстати попадается на глаза. У неё карманов много, можно распихать уйму вещей, даже фляжка с коньяком целиком помещается.       — А картошку… в натуре копать придётся? А то я как-то для колхоза не одет, — Егор пробует шутить в моей компании, и это радует вдвойне — значит, не видит соперника, а хочет поговорить о чём-то важном.       — В гараже она лежит, чудо! Эх, жаль собаки нет. Рыбок, что ли, в банке прогулять? — снова улыбнулся, я сунул ему пакет с не пищевым мусором, сам подхватил тару под картошку и… всё остальное. — Отец знает, где ты?       — Нет, я сказал, что к приятелю.       — Ты не на машине, что ли?       — Нет, отец же ещё на работе.       — Трудоголик, блин! — ляпаю в сердцах и толкаю дверь плечом. — Пошли, потом провожу до остановки. Тут не новостройки, от центра далеко и улицы старые, мало ли…       — Вот ещё! — не спеша спускались по лестнице, бодаясь на ходу. Егор любовался «народным» подъездным творчеством. В Юркином доме даже фикусы с лимонами на этажах стояли, или это лимоны и были? А тут только выстави зелень в горшках, коты соседские придут нагадить, и хорошо если только коты. Потом рядом с деревом «интеллектуалы» посадят сигаретные бычки и листьями закусят, подпишут на стене: «Спасем вместе тропические леса! Миру фак!»       Но Егор не морщился, никого из себя не строил, дверь входную подъездную мне придержал. Выскочили в прохладный мартовский вечер, минут пять постояли, я сообразил, что сотовый забыл, ну да бог с ним!       — Так зачем ты пришёл? Не поверю, что тупо соскучился.       Егор зарылся ртом в высокий воротник.       — Тот идиотский разговор, помнишь? Когда мы с Тэмо в машине просили тебя, ну… объяснить отцу про геев.       — Помню. Я ж двойной заказ выполнял. Меня тогда Дымов тоже завербовал, — скалю зубы, глухо покашливая в кулак. — Так что за разговор?       — Я до последнего думал, что ты… что у тебя это как по заданию. Несерьёзно.       — А когда понял, что всё не так?       — Отец… очень изменился. Слушать стал и слышать. Принял меня, стал в глаза смотреть.       — Дурной ты. Он всегда смотрел, просто ты глаза прятал. Юре и меняться особо не надо было, а просто расслабиться. Что он и сделал. Моей заслуги в том нет.       — Не скажи! — Егор расколупал носком ботинка комок земли.       — Скажу, я понял, что не отца твоего надо было расконсервировать, а тебе объяснить все его обоснованные тревоги. Пошли!       Мы двинулись по чистенькому узкому двору, частично заставленному машинами, мусорные баки стояли, как и положено, ближе к выезду. Со мной заливисто, но беззлобно поздоровались пара собак, выгуливающих полусонных мужиков. Одна даже попрыгала на Егора и далась под руку погладиться.       Около гаражей тормознули. Попросил пацана подождать и покараулить картофельное ведро. Сам махнул на постамент сортировать по бакам отходы: придумали же охуенную развлекаловку! Зацепился краем куртки о что-то, начал возиться, чтобы вещь не порвать, увидел оброненную связку ключей. Наклонился, когда поднял голову, увидел Егора.       — Я с тобой постою?       — Чего? Хочешь быть ближе к природе?       — Нет, там бичи какие-то ругаются в гаражах.       — Ну и правильно, что ушёл. Сейчас погоди, шуганём!       Егор неуверенно поёжился. Сразу видно, что не дворовый пацан, домашний. А я вот, каким бы не вырос, провел полноценное уличное детство. Пацаны здесь часто менялись. Из-за старых домов и района квартиры продавались, и знакомые семьи переезжали. А заселялись наоборот, не совсем богатые и благополучные, грубоватые, но в общем-то, неплохие люди. Мой отец тоже в загордяках не ходил, крепкий середнячок, инженер среднего звена. Я дружил с одноклассниками по интересам, а многих новичков двора и в лицо не знал. Можно было запросто нарваться на хулиганов. От воспоминаний внезапно нехило протрясло.       Отца всегда расстраивало, что меня не тянуло с ним в гаражи. Часто выговаривал: вот если бы у его бати была машина, он бы не вылезал из «ямы». Мысли об отце навязчиво всплывали в голове, даже как-то подташнивать начало. Я хмурился, Егор считывал моё состояние и думал о своём, вероятно, даже жалел, что припёрся так поздно. Но как объяснить подростку, что воспоминания иногда тоже могут ранить, это не просто быль, а психологическое состояние, которое зачастую управляет тобой, и его не всегда удается подчинить. У Егора таких моментов будет масса в будущем, одни пройдут легко и не задержатся, другие оставят глубокие шрамы, это и есть жизнь, но мне бы не хотелось, чтобы она у него была такой. Такой же… А пока…       Дошли до шестого гаража. Егор подсветил сотовым (плохая примета в гаражах светить айфоном, вспомнилось вдруг), я открыл добротный батин бункер, боюсь даже представить, сколько раз мечтал тут похорониться, чтобы ни одна тварь не нашла. Тачки уже давно не было, а всё остальное — переоборудовано под сарай. Зажёг лампочку Ильича, невесть от чего запитанную, в помещении Егор расслабился. Голоса ссорящихся мужиков едва раздавались.       — Не боись! Перепились опять местные сантехники, вот и решают, кто сдал деньги, а кто на халяву посидел, — надев старую перчатку, торопливо нагребаю картошку, изредка швыряя подгнившую в пакет, а иногда в Егора, чтобы не расслаблялся и помогал наводить порядки. Мне тут лишняя вонь не нужна. Но Егор сохранял напряжение и стоял очень близко, косясь на дверь. Нервозность пацана каким-то неведомым образом стала передаваться мне, и руки уже сжимают корнеплод крепче, и вроде как воздух тяжелеет. Надо разрядить обстановку… пошутить, что ли?..       — Да не сунутся они сюда. — убеждаю больше его, чем себя, хотя мысленно готовлюсь ко всему, и чем больше проходит времени, тем больше состояние готовности преобладает.       — А если попросят закурить?       — Гор, всё хорошо! — поймал взгляд парня, в ответ посмотрел серьёзно. — Я почти закончил.       Хорошо его понимал, сам не любил шляться по чужим дворам. А время, хоть сейчас и другое, придурков на белом свете хватает. Причем их иногда даже больше, чем нормальных людей. Я себя к нормальным не приплетал, но с этими нелюдьми связываться не хотел. Во-первых, затаскают по ментовкам, а к этому виду общества у меня особая аллергия по причине полного похуизма оных, а во-вторых — это уже несолидно.       — Всё! Быстренько пошли! — на нерве слишком громко жахнул гаражной дверью… Ругань за спиной стихла, зашуршали шаги. — Егор, набери-ка батю, пусть он приедет за тобой.       — Эй, мужики, курево есть? — нетрезво спросили соседи по гаражам. Я оглянулся: пятеро. Блядь… Вид прямо скажем располагающий к цивилизованной беседе.       — Не курим. Егор, звонишь? — бледный в свете тусклого фонаря пацан кивнул, алкаши не уходили, тупо смотрели, слегка качаясь на ногах. — Мужики, я же сказал…       — А чего ты такой борзый-то? — сипло спросил жилистый в центре. Именно в такие моменты начинает рвать крышу. Здесь даже не злость больше, а отвращение. Как будто большая часть моего мозга отказывается впускать этот пиздец в жизнь, и его хочется уничтожить, просто голыми руками взять и передушить. Но я не один. С бонусом в виде ошалелого пацана, вкусившего всю прелесть нижнего статуса. И если с ним что-нибудь случится, этого не прощу ни я себе, ни Юрка мне.       На рефлексах задвинул Егора за спину, наверное, сейчас мозг мой работал на пределе. Закричать? Рвануть вперёд и собой расчистить дорогу пацану? Мужланы двинулись на нас, оставляя мне всё меньше времени для принятия решения и шансов на их благоразумие. Выхолодило спину и зазвенело в голове, моя жизнь вдруг почему-то стала не такой важной, по сравнению с реальной опасностью, угрожающей Егору. Чёрно-белой с ярко-алым пятном за спиной.       — Пап, у нас проблемы! Я у Андрея! В гаражах! На нас напа…       Сиплый и второй, худой, как щепа, бросились на меня внезапно, вминая в гараж, я толкнул Егора, а тот по ходу выронил сотовый. Остальные трое окружили, даже что-то подняли с земли. В лицо тошнотно дохнули перегаром, вонью гнилых зубов и больного желудка, — передёрнуло всего, и это не укрылось от их глаз.       — Ну вот и пересеклись, пидорок. Вижу, ты новой подружкой обзавёлся. Так молоденьких и выбираешь? Папке он звонил? Пиздёж не прокатит! Держите второго, пацаны! — я его урывками слышу, сам с Егора глаз не свожу, вижу на его месте себя.       — Только тронь, — рычу в мутные глаза ублюдка, тяжело сглатывая ставшую вязкой слюну. — Хочешь по-пацански? Берите меня и глумитесь, а мальчишка не такой. Он — сын моего начальника, документы привёз. Вам такие проблемы нужны?! У него пол родни в ментовке.       — Сиплый, может в пизду всё, а? — осторожно предложил подельник.       — Уёбок! Имён не называй! Зассал? Вали! — взорвался мой знакомый из больнички, в голове словно отмоталась киноплёнка. Тот промозглый вечер воссоздался до мелочей. И боль, и страх, и этот взгляд, полный ненависти взявшийся из ниоткуда.        Ярость ослепила, весь мой страх, затопленный и притихший на дне, трансформировался в отчаяние и какую-то звериную силу. Вырвав у Сиплого руку, врезал кулаком прямо в ухмыляющуюся преимуществом рожу. Бил за всё сразу: и за прошлое, и за настоящее. Второй гопник растерялся и тоже отпустил, это они в толпе сильные, а по одиночке — трусы. Психология поведения у них такая, я в книжке читал. Отупелые от пьянок мозги и обрюзгшие тела отвыкли быстро реагировать, это дало мне неожиданную фору.       — Егор, беги! — заорал я, толкая оцепеневшего пацана в сторону двора, а сам встал на дороге пятерых мужиков, давая понять, что никто из них не рванёт следом за мальчишкой. Никто. Потому что я этого не позволю. И сам не побегу, набегался уже, всю жизнь, сука, из-за них бегал, и от себя, и от людей!       Сиплый вытер кровь под разбитым носом, чуть потряхивая низко пригнутой головой, вынул что-то из кармана. То, что это был нож я не сомневался. И это был не единственный нож, обращённый на меня. Дрался ли я в детстве? Дрался, защищая «мушкетерскую» честь или симпатичную девчонку. Но сейчас у меня не было честных противников, меня обступила тьма. Это были люди, у которых напрочь стерлись все нормы морали, страх остался только перед смертью, всё остальное — исчезло, дав скачок деградации. Им уже и на себя было наплевать, что говорить обо мне. Пропащие не видели выхода из своего скотского существования, и я для них был, как красная тряпка для быков, шанс оживить свою жизнь, не понимая, что сделают только хуже. Разорвать, а клочки втоптать в землю. Уверен, что про пацана гопники уже забыли, да и не был он им нужен по сути, эти твари заждались меня. Теперь у них назревала интересная забава, я был не более чем куском мяса. Но и эти козлы обезличились, слились для меня в одну массу.       Было больно только от первых двух ударов, пока адреналин не подскочил до максимума. Я не мог уклониться ото всех кулаков чисто физически, у них не было культуры боя, нападали тупо толпой, давив численностью. По ногам обожгло. Били доской, и не упасть я не мог. Того, кто попытался побежать во двор, схватил за ногу, дёрнул. Пьяный свалился навзничь, даже не осознав до конца, что его уронили, а не заплелись непослушные ноги. Башкой он приложился знатно, и я даже словил некий моральный кайф, слыша этот глухой болезненный удар.       — Еблан, ты чего телишься?! Поднимайся! Шкет сейчас мусоров притащит! Ловите его!       — Отсоси! — швырнул я в перекошенную рожу, доведя ситуацию до пика ярости. Сиплого передёрнуло. Я ухмыльнулся.       — Убью, пидор!