Во благо. Но все же по-русски...

Андрей Спиртное с драматичными мыслями уже не справляется. Кульминацией понимаю, что дебил, из-за легкодоступного члена потерявший мужика, которого люблю. Ну… вот и первое признание — всегда себе. Что мозг слабоват — не новость. Кого люблю — определился. Почему потерял? Объясняю. Дымов звонил пять раз. Каждый звонок — дринк. На шестой ответил. Вернее, ляпнул любимое стёбно-дебильное: типа, пусть Юрка подойдёт к стойке бара, его запишут ко мне третьим… Одним словом, чесать теперь тебе, Андреев, домой нетвердым ходом. А позади — покорёженные мосты к Дымову и нахуй посланный Кирилл. Сука, теперь, что, до конца дней воздержание?! Вот и отмолю ошибки молодости. Дом встретит тёмными окнами, мама скорее всего уже будет спать. Рядом в киоске куплю баночку горячего кофе и пачку сигарет. Стоять, выкуривать лёгкие до тошноты, кашлять и придумывать себе обидные прозвища. Заебическое окончание вечера! Так весело, что прямо сейчас убьюсь о стену, вот только выйду из кабака. Но перед этим… ёб!  — Ёб! Мужик, глаза — не обручальное кольцо, их носить надо и протирать!  — Это так ты болеешь, Андреев? Я врезался… в Дымова, по масштабам столкновение тянет… на поцелуй Титаника и айсберга. Только айсберг дымится, кажется. Вспыхивает, искрит, и я знаю, что сейчас у него вздулись вены на шее, что взгляд стал темней, а руки могут сжать так, что дышать станет тяжело. Тепло разлилось в области затылка и спустилось по спине, зазнобило до мурашек.  — Эм… ты чего не спишь?  — Не спится, — незаметно осматривает своё. Меня?! Заглядываю за его плечо. Юрино пришествие еще как-то могу себе объяснить, тем более, я ж вроде как «позвал», но то, что с ним здесь его мелкий, меня, мягко говоря, взяло. Топчется чуть поодаль, кутается в куртку, греет замерзшие пальцы тёплым дыханием, ёжится на пронизывающем ветру, но рядом. Коктейль из алкоголя и адреналина вскипел в крови и жахнул в голову неожиданно, так, что я покачнулся, ноги стали тяжелеть, а на плечи словно навалилась тяжесть. А мог ли я похвастаться, что в трудную минуту со мной так же будет кто-то? Пусть через «не хочу», пусть выражая всем своим видом недовольство, пусть даже не делая по сути ничего — просто будет?.. Очень сомневаюсь. Но как же отчаянно сильно этого захотелось. По-настоящему моего тепла, полностью моего. Чтобы только мне. Чтобы с искренней отдачей…  — Шараёбишься больной по кабакам, и тебя беспокоит, сплю ли я? Ты почему сбежал? — тонкие ноздри Дымова чуть дрогнули.  — За трусами… другого… менее консервативного цвета.  — Надо трусы — куплю трусы. По голосу Дымова понимаю, в гонке с моим шальным состоянием — перегнал, но загнал свой гнев внутрь суперпрочной скорлупы. Хоть она и трещала, как талый лёд, но держала крепко. Сейчас мне важно не сколыхнуть шугу. Каждым словом осторожно прощупываю почву, крадусь по тонкому льду тяжеленными ботинками, хруст такой, что через раз слышу. В голове столько мыслей разом, не могу их отфильтровать, они в один липкий ком собрались и отделить что-то спасительное не получается.  — Купишь… мне… трусы? — не придумав ничего лучше, уточняю, скорее выдыхаю нервно, тереблю край шарфа, тяну из него слишком длинную нитку, хотя на это почему-то плевать.  — Всё, что потребуется, и в придачу губную помаду и сапоги… твоей маме. Кстати, напомни, каким там номером я у тебя к телу записан?  — Я вёл себя, как идиот. Юр, это было несерьёзно, — качаю головой, пытаясь протрезветь хотя бы на один выдох, и понимаю: Дымов уже всё решил. Егор отходит подальше и оккупирует ограждение, типа виснет в смартфоне, но глаз с отца не сводит — нервничает, ему не совсем понятна вся эта ситуация. Выходит, что мелкий не смог отпустить Дымова одного ко мне?  — Да, несерьёзно. А ты им бываешь? Иди в машину! Это сейчас что было? Меня помиловали или казнили? Если казнили, то почему стало легче? А если помиловали, то какого хрена так тянет за грудиной?! Не знаю ответа, словно перед Юрой мою уверенность разносит ветром, поэтому, чтобы не усугублять, киваю головой.  — Я позволил тебе… нам слить несколько наших дней, просомневаться, проколотиться, даже руки опустить. Шизел с тобой на пару, вместо того, чтобы глаза по-трезвому раскрыть и оценить, что на самом деле дорого. А дорогого-то по пальцам пересчитать. Бухтит. Дымится. А я улыбаюсь? Хочу, чтобы обнял. Просто так. Не за хорошее поведение — это когда еще будет? Хочу сейчас. Юра бросает Егору ключи, видимо, нужно, чтобы малой вышел из кадра. Сын слушается, нехотя топает к машине.  — Мы — взрослые люди, Андрей, а вели себя… хуже Егора и Тэмо.  — Разве… ты не хотел… Резкий сухой поцелуй смыкает губы — жёсткий, как клипса, болючий, такой, что нутро замирает. Дымов смотрит в глаза пристально, как укротитель. Себя укрощает? Спасает меня… Я, по-прежнему, все понимаю, но всё еще не могу говорить. Состояние «Андреев — друг человека».       — Отвезти тебя домой, Андрей, чтобы отоспался? Дали тебе больничный? — постепенно, но слова уже не выдавливаются, как из мясорубки, желваки на скулах сглаживают ход — мягче, мягче.       — Я не помню… — я уже ни хрена не помню…       — Оформлю тебе отгулы. Два дня. Из дома — никуда. Лечись. Потом приеду. Хорошо? Делаю, что могу — киваю, как Егор, придавленный его силой. Вот что позволяет Юре по волевому держать подбородок — он точно знает, что делать, если решение принято. И готов признать — меня это заводит. Слизываю поцелуй с губ, ощущение сцепки держится. Вдруг понимаю, каким неуверенным Дымов был ещё три дня назад. Как это должно было быть страшно — потерять все опоры и катиться в эмоциональный раздрай. В этой дезориентации взрослый мужик нащупал моё плечо. Интуитивно. А я вместо того, чтобы поддержать, чуть не уронил. Повезло, что хоть понял, что… полюбил. Сажусь на заднее сидение — наказываю себя за своё плохое поведение. Рукой невольно трогаю челюсть, вспоминая ту Юрину ярость. Авансом бил? Почувствовал, что я на грани, заблудившийся, запутавшийся, живущий в жутком самообмане, человек-вывеска: «Гей-Тоже-Человек, состоявшийся, самодостаточный, у которого всё хорошо!». А за баннером радужным этим — грань, обрыв, с накатанным спуском во все тяжкие. А мне уже не двадцать, как Егору, вызрел давно и теряю вкус. Подумать, я уже механизировал свои отношения с родителями, удобно «не замечая», как мама иногда плачет по ночам. Механизировал секс и удовольствие. Простата работала вместо сердца. Я точно не обездушился, сливая себя изо дня в день? Я ведь почувствовал… что настоящее рядом. Я трахал член Дымова: рукой, ртом. Уговаривал, подставляя себя в ванной, почти орал: «ВОЗЬМИ ЖЕ МЕНЯ!» Не тело уже предлагая. Дымов и целовал, и кончал, и ему нравилось. Но в последний момент словно блокировал желание. Это моменты нашей рефлексии. Только расставшись, оба поняли, наверное, одновременно: или этот парень — или не нужен никто. Возле кафе у нас был единственный последний шанс. И если бы Юра опоздал… если бы я ушел с Кириллом, меня было бы уже не спасти. Всё вернулось бы на круги своя, Дымову пришлось бы отпустить меня в прошлое, а самому влачить свое респектабельное настоящее. Мысли потихоньку распутываются. Тянутся к Юрке. Встречаюсь с его взглядом в зеркале заднего вида.  — Андрей, тебя мутит?  — От себя.  — Приедешь, выблюй всё. Егор, наверное, морщится от таких разговоров — слишком интимно, всё еще по грани, но это очередной урок и для него. Пацан точно сейчас подкорками впитывает весь коллапс своего выбора — сейчас самое время брать ответственность, начинать бояться. Плакат с гордым каминг-аутом — не щит, а признание самому себе. Это далеко от того, что ты уже со всем справился.       Всё на месте: дом встречал тёмными окнами, мама скорее всего уже спит. Но у меня уже нет ощущения вязкой трясины вокруг. Под ногами оформилась почва, и вроде бы прояснилось направление, куда выгребать.       Проснулся с ёжиком, застрявшим в горле, и нехорошим сухим кашлем, рвущим бронхи. Допрыгался! Усугубил простуду, проморозился коктейлями со льдом. Кто я после этого? Еблан — мягко сказано. И это помимо хозяина похмелья, из-за которого во рту в геометрической прогрессии размножалась кака. Юра позвонил сразу, как я определился в вайбере. Едва просипел ему приветствие, получил втык с обещанием продолжения, когда поправлюсь. В любом другом случае я бы только порадовался, но в груди пела волынка, начала ползти вверх температура, а в голове трахались в изощрённых позах два отбойных молотка. Пришлось снова вызывать врача. На этот раз эскулап не вознамерился шутить: назначил рентген и ингаляции, выругал второй раз, как я мог за день так усугубить банальную простуду? Я тихо уполз под одеяло, что сделано, то сделано. От нравоучений врача стало ещё хреновее, а уж тащиться светить лёгкие вообще не улыбалось. Позвонил Юре, отчитался, получил вторую порцию пиздюлей. Дымов был явно занят, но на мои вызовы отвечал со второго сигнала. Мама носила мне чай литрами с малиной и мёдом, но грудь не раскладывало. Болезненный кашель заставлял морщиться и зарываться в подушку. Как уснул, не помню. Мамина суховатая прохладная ладонь часто ложилась на лоб.       — Андрюш, ты как?       — Мам, я сплю.       — Спи.       Написал смс-ку Дымову, чтобы телефон мне не долбил, потому, что всё равно не услышу. И меня рубануло часа на три. Юрий       Нисколько не удивился, что этот засранец свалился с бронхитом. Кому что рванул доказывать? Что невъебенно востребован, так Андрей свои таланты уже в красках продемонстрировал. Просто поверить не мог, что он рядом, в моём доме, на моей постели. Хотя от наслаждения личным счастьем сильно отвлекало острое чувство вины перед сыном. Егор же оказался сильнее, чем я думал. Он как-то быстро и умело замаскировал тоску, погрузившись в учёбу, будто и впрямь смирился с положением дел. Пока я ходил по канату с Андреем, проверяя могу ли удержаться за воздух, сын стал за меня переживать больше, чем за себя. Дожился!       Когда не обнаружил дома ни Андреева, ни банальной записки, что-то наконец щёлкнуло в мозгу и встало на место. Прочно. Не просто увидел ситуацию со стороны, а узрел оставшийся всего один вариант. Рванул за этим чудом в ночь, а сын вцепился клещом: «Без меня не пойдешь!» В результате поехали вдвоём. Егор что-то знает, но молчит. Меня это напрягает. Сын взрослее, чем кажется, и скоро рискну обсудить с ним… себя. Дня четыре тому назад, когда уснул неугомонный Андреев, я встал попить воды и, проходя на кухню, мимо комнаты сына, услышал низкий ласковый голос Тэмо. Он что-то говорил или читал, и насколько знаю языки, это был неплохой французский. Заглянуть не рискнул, не хотел лезть в эту грусть и воспоминания. Они почти целый год были вместе… Когда отвезли Андреева домой, он до истерики настоял, что провожать до квартиры не надо, дома мама, и любопытные соседи только и ждут, чтобы подтвердить догадки. Просто смотрел, как этот разудалый повеса оступается в темноте, добираясь до подъезда, и шёпотом матерился. Егор грел уши, покусывал губу, делая вид, что в плеере что-то играет.       — Пап, ты ведь хотел ему вломить?       — М? — у меня аж мат окультурился. — Что за странный вопрос? Ты поэтому увязался за мной в ночь глухую.       — Почему не ударил? — взгляд сына становится слишком серьёзным. — Только не говори, что так быстро определился со своими чувствами к Андрею.       — Дело не в моих чувствах, а в моих сомнениях. С самого первого дня я не был уверен в нашей совместимости. Потом Тэмо ему цветы подарил, а Андреев растёкся сиропной лужей. Выходило, что его вполне устраивали легкомысленные отношения, Андрей и потом с Рустемом флиртовал.       — Пап, я не поверю, что ты извёлся от ревности. В однополых отношениям должно быть равноправие и доверие. Или ты плохо разобрался в характере Андрея?       Я промолчал. Нервы сдавали дважды: с Тэмо перед киносеансом, потом с самим Андреем. Выражения их глаз были похожи: вина и смирение. Типа, понимаем, за что, но поделать с собой ничего не можем. Мы с Егором никогда о Рустеме не говорили, да и с чего бы? Он бы не под каким предлогом не решился рассказать о проблемах и уловках «нижнего». Даже если Тэмо был груб, они разбирались сами. Если бы я хоть мельком увидел, как этот мачо выкручивает руку моему сыну, разбитым носом, он бы не отделался. Понял бы я в сложившейся ситуации Егора? Ведь сын слабым не выглядел, значит всё время держал под контролем, и сейчас он словно был готов дать совет МНЕ, реши я спросить.       Андреев же разрулил все проблемы в собственной узнаваемой манере, он сбежал, чтобы перестал колотиться я. Об одном позабыл — он за эти несколько дней в моём мозгу несколько новых извилин проложил и извёл годовой запас нервных клеток. Выходит, если я знал, что Андреев — пустышка, надо ли было тратить на него время? А Тэмо дотянул до моего хука в нос вместо того, чтобы по чесноку поговорить с Егором о скорой женитьбе. Егор был молод, и это я понимал, что Рустем максимально снизил степень страданий мальчишки, сделав себя предателем. Для моего сына было бы самым очевидным поверить в легкомысленность и эгоизм Тэмо. Если бы не… приобретённый за год опыт отношений. Нижние не дают в нос, они прощают, винят себя больше, чем надо, и сильнее разносят себя на атомы. Но Рустем не исчез, не сказав ни слова, доказав этим что честная точка в отношениях для него важна и очевидна. И мой удар в нос отчасти доказал, что я сына не брошу при любом раскладе. Но это удар ещё и приводил в чувство Тэмо, сбивая оковы вины. Так и с Андреем… я не хотел унизить, а скорее наоборот — дать злости и сил. Хотел, чтобы мне вмазали в ответ. Со всей дури! Тогда бы я успокоился. Но Андреев и Тэмо не были готовы ответить. Они слишком завязли в своей вине. Им обоим было привычно отступать, потому что за них не боролись и не давали шанс остаться. Гор не мог больше страдать по Тэмо, потому что решение принял не любовник, а его родня. Хоть это Рустем смог объяснить с запозданием. Теперь я ждал Андрея. Но его гребаная ретивость очень кстати отчалила в отпуск. Его болезнь была на руку: сейчас он слишком слаб делать глупости и доедать остатки себя. А мне нужно кое-что сделать для успокоения своих тараканов. Сейчас я не боялся потерять Егора. Мы внегласно поняли друг друга, иначе сыну было бы плевать на Андреева.       Теперь осталось решить, кто же будет поддерживать меня в тонусе на работе, пока моя заноза болеет?       На работе надо работать, а я сижу вКонтакте и рассматриваю фотографические выбросы Андреева месячной давности. Невольно понимая, что жизнь мужика вдруг резко разделилась на до меня и после, кусаю губу. Кто этот показательно-жизнерадостный, аккуратно-мажорный, глянцевый человек, улыбающийся мне с экрана? Лицо словно отутюжено для прямой трансляции лозунга «бьютифул лайф» и «всё хорошо!». Улыбка подколота такая загадочная, пуленепробиваемая, сразу и не догадаешься, что внутри истончается до волоска душа. Вокруг много приятных свежих лиц с такими же улыбками, видимо, в одном месте брали оптом, чтобы надолго хватило отгораживаться от действительности. Я ничего не знаю о друзьях Андрея. А у меня они есть? Были пока жил с Томкой, и то благодаря ей одной. Жена любила позвать гостей, наготовив вкусняшек, я тащил ящик спиртного, а маленькие дети играли в приставку и не мешали молодым родителям расслабляться. Сейчас ворох проблем, работа, грузилово, курс доллара, цена за баррель нефти, «вечно не тот президент», как похудеть и при этом жрать не переставая, новая школьная программа, от которой дымится даже процессор навороченного компа. О… провожу пальцем по светлым волосам, глажу. Очень старое фото. Видимо, отцифрованное для кого-то. На нём два парня, как из другой жизни, настоящей, кипучей. Один из них похож на Андреева лицом, но я не узнаю его в этом солнечном влюблённом блондине. Андрей открыто и просто обнимает невысокого пацана, в глазах тысячи солнечных зайцев, позитив просто готов выплеснуться и затопить этот серый мир.       Так и было…       Пока кто-то не попытался вырезать на спине Андрея мерзкое клеймо… а помеченному какая разница в цвете волос? Он погашен.       А во мне закипает ярость: то, что Андреев — «блондинка» многое объясняет! Звонок с опознавательным рингтоном возвращает на Землю из кроличьей норы, ставит на ноги.       — Чего тебе, Евгений Петрович? Кстати, утра! И не ори, как будто я тебе зарплату на месяц задержал. Не тебе. А кому? Кому?! — Петрович кто-то вроде моего завхоза и личного бухгалтера. Он курирует все левые дела и стройки ещё с…       — И они что? — я хмурюсь и фильтрую информацию — не было печали!       — Ничего. Сложили руки и сидят на жопе ровно, — Петрович уже старается не повышать голос, проорался, дав мне понять — всё очень серьёзно.       — А что говорят?       — Деньги ждут за прошедший месяц и готовы снова приниматься за второй этаж.       — И в чём проблема?! Заплати им и не еби мне мозг!       — Вы заключали договор с руководителем фирмы Рустемом Алихаевым, ему я переводил заработную плату подрядчикам. Сейчас его нет, а обязанности ни на кого не переложены. Прикажешь мне выдать им наличными?       — Конечно, нет! Всё должно быть подкреплено документально, — начинаю терять тепло, ярость выделяется неконтролируемо и прогревает пространство вокруг. Сейчас будут тлеть тканевые жалюзи с репродукцией Дали «Полёт шмеля… вокруг какой-то хуеты… во время…»       — Представь, я с тобой согласен, Дымов!       — Петрович! Говори по существу, у меня мозг сейчас перезагружается и проверяется на вирусы.       — Юр, всё просто. Свяжись, с хозяином фирмы или с его представителем и спроси, как он видит ваше дальнейшее сотрудничество. Особняк недостроен, и…       — Жень, я понял. Отзвонюсь!       Петрович — наверное, единственный из моего окружения, которому доверяю на сто пятьдесят процентов. И если его что-то беспокоит — это нужно решать немедленно. Достаю файл с доками и контакты фирмы Тэмо. Ведь только закрыли скелеты в шкафу… А они снова валятся!       Почему-то я знал, что по телефону мне ответит не Тэмо. Приторно вежливый голос с ярко-выраженным акцентом быстро меняет окраску, но я умею вести дела с непонятливыми и упрямыми. Всё упирает в деньги, потом в неустойку, а в руках у меня грамотно прописанный, тщательно проверенный договор. Требование одно — возобновить строительство, ибо любая работа имеет свой срок. Как — не мои проблемы.       — У него свадьба! — кто-то надеется прикрыться сомнительным аргументом, на который мне как Заказчику срать с высокой колокольни. Андрей       Хорошо, поликлиника рядом и у меня направление на рентген. Показательно сипло лаю, вместо кашля, в коридоре, хватаюсь за грудь, сажусь на скамейку. Высокая температура провоцирует слабость, желание стечь на пол такое нестерпимое, что остаюсь сидеть только благодаря неубиенному упрямству. От меня шарахаются бойкие старики и старушки, которые очередь грудью готовы были защищать, как в Великую Отечественную. И всё же кусок очереди я честно отстоял. Пропустил восемь ворчащих женщин. Потом зашли «восемь мальчиков», как нас обозвала полная врачиха, сидевшая на аппарате. Компания подобралась прямо скажем разношерстная и по разному бухыкающая. Мой кашель был самым красноречивым, поэтому тётка погнала на рентген первым. Пока стягивал свитер, а потом футболку, вспомнил, что обычно стараюсь прятать спину от посторонних глаз. А тут — чувствовал себя крайне хреново и… сразу словил острый как бритва взгляд, наметанный такой, полоснувший прямо по татуировке и старым шрамам.       — Зачётная картинка! Где набивал? Не у Горыныча?       Обернулся чисто машинально: мужик был не намного старше меня, но выглядел неопрятно и потасканно, словно недавно вернулся из мест, где долго и «заслуженно» чалятся. Стрижка короткая, казёная, взгляд голодный, пытливый, как у крысы, сам дёрганый, то плечом поводит, то шеей, впечатление, что вот-вот сплюнет прямо на пол и вынет перо. Невольно, холодею. Подобную мерзость считаю чем-то вроде вируса, который лучше уничтожать на корню. Как назло ломает и все, чего хочется — это лечь и вырубиться, на любой горизонтальной поверхности, даже в неположенном месте, чтобы передохнуть от болезненного состояния и слабости.       — Какой, нах, Горыныч? — выдавливаю равнодушно показывая минимум эмоций и не привлекая внимания.       — Да таааак, татушник местный, — гадюшный прищур начинает бесить, меня ощупывают взглядом, словно вспоминая, в голову невольно лезут печальные воспоминания, а если учесть в каком я сейчас состоянии, то любое лишнее шевеление мозгом отдаётся болью в грудине и за ней.       — Не знаю такого, — собеседник продолжает пялиться как на восьмое чудо света, норовит заглянуть за спину, пряча гадкую усмешку, но эмоциями не владеет. — Бил в салоне на Переезде, — отвечаю сквозь зубы отворачиваясь, давая понять, что больше говорить не намерен. А лопатки горят от такого внимания — дискомфортно.       — А где там салон? Новый, что ли? — не унимается, и я с трудом проглатываю колкость, что у него на подобные места денег вряд ли хватит, а значит, и знать ему незачем.       Игнорю вопросы, иду в аппарат. У меня температура и полное отсутствие желания с ним общаться. В спину как выстрел:       — Мутный ты какой-то, — голос гнусаво и подозрительно дребезжит, а это уже напрягает. Напрягает до того, что готов обернуться и плюнуть ему в рожу, на расстоянии, потому что руки марать не хочется, потому что и нервы на такое дерьмо тратить попросту жалко, но я держусь, я сильный, справлюсь, я всем этим уже переболел, а значит не должен реагировать. Но как же это тяжело. Атмосфера густеет и скапливается вокруг, давит на психику. Но я спокоен, правда.       — Мутный — не пей! Интересно — загугли, — цежу резковато, не оборачиваясь, и уже на меня врачиха орёт, что я всех задерживаю. А пиздюк скалит жёлтые от никотина, прореженные разборками зубы, провоцируя уже вломить между глаз. Но таких бить нельзя, их надо убивать, а мне такое не подходит, у меня Дымов еще не закольцованный ходит.       Домой хочу…       Получаю на руки снимки, не помню, как одеваюсь, но точно запомнил, что с мужиком этим в раздевалке плечами хорошо столкнулись. Волокусь к терапевту, пугая людей своим загадочным полуживым видом. Чего их сегодня столько заболело? Видимо, парад в мою честь, не так часто я тут и бываю. Держусь за стену, выгляжу жутковато, в кабинет заходить отказываюсь, видимо, глюки побеждают, но почему-то в голове засела мысль, что меня оттуда уже не выпустят.       — В лёгких чисто. Пока вас догнал только острый бронхит, срочно антибиотики и строгий постельный режим! Обильное теплое питье. Вы меня слышите?       — Пока?.. — как у него это слово напрягает, богатая фанатзия рисует не радужную перспективу. У меня там Юрка один на всех баррикадах, и работа не ждёт.       — Пока. Не будете лечиться — пойдут осложнения, бронхит перейдет в хронический, потом — пневмония, плач, слёзы матерей, отпевание…       — Доктор, я буду лечиться, — обещаю, пока он сам меня не закопал, зато что его задерживаю.       — Вечно никто не слушает!       — Вы орёте, как больной, у меня перепонки сейчас отстегнутся…       — Кто орёт?!       Температуру мне померили, уложив на тахту в процедурном, видать у медсестер было мало работы, иначе не стали бы возиться, потом укололи. За полчаса я немного ожил, температура упала, и мир перестал вращаться. Отказываюсь от госпитализации, прошу вызвать такси, свалить отсюда надо, пока не завербовали. У меня мама дома и тишина, и долбоёбов гнусавых нет… В доказательство я даже какой-то стих рассказываю, потею, как бегун на стометровке, но читаю с выражением.       Такси приезжает быстро. Когда санитар помогает мне выйти из поликлиники, краем глаза цепляю высокое небо между домами. Вот оно-то точно не постесняется быть голубым… Мне вежливо открывают дверь, уточняют сумму.       — Док, я в порядке.       — Может вам лучше полежать в стационаре?       — Нет, мне лучше дома! — захожусь глухим кашлем, чуть повысив интонацию, отчаянно морщусь. — Шеф, поехали, а то меня залечат.       Наконец, успокаиваюсь, даже в груди стихает боль. Через интернет-доставку заказываю минералку и антибиотик, звоню маме, успокоить. Она обещает взять отгулы… Почему вдруг всем до меня появилось дело?! То в упор не замечали, то теперь одна непрекращающаяся забота?! Чем меня Дымов опылил по весне?!       Дымов...       Сильные руки. Крупные вены под кожей. Морщинка на высоком лбу. Не разглаживается, даже когда спит. А рот приоткрывает. И дыхание лёгкое.       Я его люблю.