Петля

У сущности не было имени. Она не боялась серебра, ей плевать было на заклинания и знаки. Единственное, что доставляло ей удовольствие, была чужая боль. Единственное, что пугало её, было равнодушие. Впрочем, с этим тоже можно было… существовать. И она с лёгкостью меняла тела, если ей казалось вдруг, что человек слабеет. Это было вполне объяснимо — с тем-то наваждением, которое охватывало его с её приходом. Люди — сосуды непрочные, вся эта кровь внутри, хрупкие кости, нежная кожа и — о, да, конечно, — душа. Душа откровенно мешалась. Чувства лезли во все дыры, затыкая их неумолчным воплем о помощи. Сущность боролась с этим как могла, оставляя только одно из них. Всепоглощающее желание. *** Та женщина, в койке которой Лютик внезапно очутился после пяти кружек неплохого эля, оказалась просто потрясающей. Во всех смыслах. И измерениях. И местах. Они неплохо прокувыркались всю ночь, а под утро она наклонилась над ним, сонным, разморённым и пока ещё не готовым ни на что, усмехнулась и укусила за горло. Лютик заорал. Скатился с кровати, прижимая руку к шее, пополз к двери, обернулся, ожидая увидеть нависшую над ним тварь, но женщина лежала, вытянувшись на постели, и будто бы не дышала. Лютик проверять не стал. — Клянусь тебе, ведьмак, она просто взяла и тяпнула меня своими зубищами, мать честная, а если бы это было ночью, а если бы это была не шея… Геральт нагнулся над женщиной. Она лежала в той же позе, на губах — кровь, глаза закрыты, дыхания нет. Кожу заливала синюшная бледность. — Умерла, — коротко сказал он и перевёл тяжёлый взгляд на Лютика. — Я ничего не сделал, клянусь! — завопил тот, протягивая руку. — Вот, смотри! Она меня укусила, кровь, нахрен, течёт, ещё бы чуть-чуть, и прощай, бард. Ты бы и рад был, конечно, но извини. — На инкуба не похожа, — Геральт приподнял верхнюю губу женщины. — На вурдалака тоже. Те не дохнут, когда кусают. — Спасибо за информацию, учту. — Скорее всего, просто пришло её время. — Ты так завуалированно сейчас оценил мои сексуальные способности? Геральт промолчал. Лютик потёр шею, осторожно глянул на пальцы. Крови не было. Ранка будто затянулась, хотя времени прошло всего ничего. — Как думаешь, она заразила меня чем-то? А, Геральт? Я тоже умру? — Умрёшь, — согласился ведьмак, отпихивая его, чтобы выйти из комнаты. — Если продолжишь нести херню. Лютик замер на пороге, глядя ему вслед. Потом вернулся, выволок из-под кровати лютню и мешок, стараясь не смотреть на труп, и помчался по лестнице так, словно за ним гнались демоны. Геральт о чём-то вполголоса беседовал с хозяином, тот выглядел бледно и кивал, как заведённый. Лютик с облегчением выдохнул, шмыгнул за дверь и рванул к конюшне. — Ну что? — спросил он, когда Геральт вошёл в денник и принялся седлать Плотву. — Что — «что»? — На нас с тобой не повесят убийство? Не натравят ищеек? Не вздёрнут на суку за смерть чокнутой бабы? — Нет, — Геральт посмотрел на Лютика поверх крупа Плотвы. — Но если есть шанс, что такое произойдёт, прими свою судьбу с достоинством. Ты её затрахал до смерти, это ли не повод для гордости? — Э-э… ну… — Так себе история, да? Пошли, — Геральт вывел Плотву из денника. Лютик потащился следом, машинально потирая шею. Место укуса не кровило, но почему-то чесалось и на ощупь было горячим. А ещё эта… верёвка. Верёвка? Лютик не понял, почему его взгляд притянуло к ней, свёрнутой кольцами и притороченной к седлу. Обычный атрибут охоты, может стать арканом, может — путами. При мысли об этом Лютик вздрогнул и снова прижал руку к шее. Творилось что-то странное. Кожа под пальцами запульсировала, распространяя жар во все стороны. Ещё не хватало покраснеть, как девка. Верёвка. Грубая, колючая. Скользит между пальцами, обвивает запястье. Если Геральт снимет перчатки, то кожей почувствует её шероховатость, плотность витков, жёсткие волокна… Дрожь, когда она натянута, обманчивая мягкость петель… Блять, Лютик, это просто верёвка. Ты видел её миллион раз. — Ты так и будешь стоять столбом? — окликнул его Геральт, сидя на нетерпеливо приплясывающей Плотве. Его жёлтые глаза сузились, разглядывая замершего в дверях конюшни Лютика. Лютика, который перестал понимать что-либо вообще, потому что внезапно почувствовал дикий стояк. — Ведьмак… — пробормотал он, сделав неуверенный шаг к Геральту. — Тут что-то не то… — У тебя режутся клыки? — Хуже. Или… лучше. Смотря как посмотреть. — Ты можешь идти? — Пока да. — Вот и пошли. Надо убираться из этой деревни. Геральт дёрнул поводья, Плотва потрусила быстрым шагом. Лютик, одёрнув рубаху, припустил следом, не отводя взгляда от верёвки, которая покачивалась при каждом шаге, легонько хлопая Геральта по бедру. *** К ночи стало хуже. Сильно хуже. К тому моменту, как они расположились на ночлег в небольшой пещере у подножия горы, Лютик уже сложил два и два. В смысле, связал свое невероятное желание трахаться и чёртову верёвку. Она будила в нём смутные дикие фантазии, о которых он под страхом смерти не признался бы. Только если… Геральту. Блять. К первым двум слагаемым внезапно прибавилось третье, а в сумме получался полный пиздец. Пока Лютик маялся с этой клятой математикой, Геральт развёл костёр, достал из сумки сушёное мясо и фляжку, уселся и начал есть. Он снял куртку, оставшись в одной рубахе, и огонь отбрасывал тёплые блики на голую кожу в расстёгнутом вороте, плясал, демонически извиваясь, в жёлтых глазах, запутывал золото в серебре волос. Лютик смотрел, затаив дыхание. Никогда ещё в своей жизни он не видел ничего прекраснее, чем… Жрущий мясо ведьмак у костра. Очнись, Лютик. Он потряс головой, сел, почесал шею и хлебнул из фляжки. Седло лежало у стенки пещеры, верёвка была на месте. Свернулась змеиными кольцами, как хвост василиска, притягивала взгляд, вползала в кровь, душила горло невысказанными безумными мыслями. Геральт вдруг перестал жевать. — Эй, — осторожно позвал он. — Ты чего? Лютик с трудом отвёл глаза от верёвки и уставился в огонь. — Ничего. — Ты за весь вечер слова не сказал. Та дамочка явно наградила тебя каким-то проклятием. — Ну потыкай меня серебряным мечом, — вяло буркнул Лютик. — Или заклинание какое прочти. Есть же способы узнать. — Да что с тобой творится? Болит что? — Не болит. Но мне кажется, я схожу с ума. У ведьмака красивые руки, вдруг подумал Лютик. Сильные, крепкие, верёвка так и льнёт к его пальцам, скользя в них игривой змейкой. — Я схожу с ума, — повторил он тупо. Геральт закатил глаза и снова взялся за еду. — Чокнутый бард. Отличная компания. За какие грехи только. — Тебе смешно. А мне вот не очень. — Так что ты чувствуешь? Видения какие-то? — Можно и так сказать. Горло запылало. Мысли потекли на язык расплавленной лавой. Ему бы молчать для спасения собственной шкуры, но это странное колдовство не оставляло Лютику ни малейшего шанса. — Я расскажу, — пробормотал он. — Ты только отложи нож. Или возьми нож. И… верёвку. — Что? — Геральт снова перестал жевать, напрягся и приподнялся. Кровь прихлынула к паху, было горячо, немного больно и совершенно дико. — Утром я… Утром я увидел, что у тебя на седле. Её, — Лютик кинул быстрый взгляд на змеиные кольца на полу пещеры. — И меня накрыло. — В смысле? — Геральт проследил его взгляд и удивлённо поднял брови. — Что увидел? Верёвку? — Да. — Что значит — накрыло? — Это значит, что я начал представлять себе всякую херню. Заткнись, Лютик. Заткнись, ради всех богов. Нажрись углей, сожги свой поганый язык и замолчи на веки вечные. — Какую херню? Лютик всхлипнул, прижал руки к животу. Шею кольцом охватывало пламя. Проклятые слова лились сами, будто плотину прорвало. — Такую. Как будто я… Ты… Ты этой верёвкой связываешь меня. Погоди, молчи, я должен сказать, иначе сдохну. Проклятье… Ты меня связываешь, запутываешь, я голый, без штанов даже, прикинь… Совсем голый. Верёвка на коже, царапает, давит, жжёт. Блять, Геральт, я и правда это говорю… А потом… Потом ты берёшь нож, — это видение вспыхнуло в мозгу Лютика, добавляя четвёртое слагаемое к проклятой формуле. — И, твою ж мать, пускаешь мне кровь… понемногу, маленькие надрезы… И слизываешь её с лезвия. Глядя мне в глаза. А, блядь… Лютик согнулся пополам, едва не ткнувшись лицом в костёр. Он не слышал шагов, не чувствовал, как рука Геральта прикоснулась к его плечу, но поднял голову, когда тот заговорил. — Если это всё проклятие, которые ты заполучил, то оно, конечно, странное. Но ничего опасного я пока не вижу. — Ты чего несёшь? — закричал Лютик, теряя последние остатки самообладания от этой чудовищной, сладкой близости. Запаха, жара, исходящего от тела Геральта, его руки, сжимающей плечо барда. — Опасность?! Конечно, от фантазий ещё никто не сдох, но всё впереди, если… Он замолчал. Геральт смотрел на него в упор своими жёлтыми волчьими глазами. — Если — что? — Если я… если мы их не реализуем. Я точно помру. — Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — Понимаю, ведьмак, очень хорошо понимаю. И жажду заткнуться. Но это сильнее моего языка. Проклятая баба наградила меня ёбаным безумием. Я не знаю, что мне делать. — Хм, — Геральт встал, и Лютик выдохнул. — Попробуем излечить тебя. Прикосновение серебряного меча вызвало у Лютика почти конвульсии — таким возбуждающим оно показалось. Геральт даже отпрянул, когда бард подался вперёд, облизнув пересохшие губы, и кошачьим движением потёрся щекой о лезвие. — Так, — сказал он, глядя на Лютика, который чуть не рыдал. — Может, эликсир тогда? Это тоже не помогло. И заклинание не сработало. И даже если бы Геральт двинул ему по башке, вряд ли что-то изменилось бы. Только верёвка, нож и… И всякое удивительное, о чём не напишут ни в одной книжке, даже самой неприличной. И ни в одной песне не споют. Хотя… — Может, пройдёт? — простонал Лютик. — Завтра. Вдруг это только на сутки? Ну, такое маленькое проклятие… Убери только с глаз моих эту ебучую верёвку. И сам… сам уйди куда-нибудь. — Куда я пойду? — поднял брови Геральт. — В лесу что ли спать? — Тебе не привыкать, а я сейчас просто… кончу, если ещё раз посмотрю на тебя и на… это, — Лютик мотнул головой в сторону верёвки, зажмурился и задышал. — Так, бард, ты потерпи, попредставляй себе всякое дерьмо, вроде той малышки из Уоррена, которая разделась, а там… — Не помогает? — голос Геральта прозвучал совсем близко. Лютик, не открывая глаз, почувствовал его дыхание на своём лице. Его запах — кожи, трав, железа и мускуса. Животный тёплый запах, которому не хватало только одной нотки для полной гармонии — крови. — Блять, — застонал он и пополз назад, слепо хватаясь за камни, а внутри него верёвочными кольцами извивалась густая сладкая темнота. Она ползла по венам, оплетала кости, обжигала плоть скользящим колким движением. Лютик откинул голову назад, рванул воротник рубашки, долбанулся затылком о стену пещеры и со свистом выдохнул, не открывая глаз. Рука против воли нырнула в штаны. Член стоял колом, горячий и твёрдый, как… как нож ведьмака. — Геральт, уйди. — А если это не пройдёт? — голос приблизился, но бард уже ничего не мог поделать. — Не пройдёт — бросишь меня тут. Пусть меня сожрёт какая-нибудь тварь, а потом сдохнет от оргазма. Всяко пользу обществу принесу. Уйди-и-и. — Нет, — сказал Геральт. — Никуда я не уйду. Он опустился на колено у распростёртого у стены Лютика, и тот, наконец, рискнул открыть глаза. Лицо Геральта, словно высеченное из грубого камня, было совсем близко, глаза горели жёлтым огнём, а в руках он держал… держал чёртову верёвку. — Ты не обязан этого делать, — зачастил Лютик, задохнувшись от страха, смешанного с диким желанием. — Я… я справлюсь. Сейчас передёрну просто, и всё закончится. — Непохоже, чтобы всё было так просто. Заткнись. Рубашка полетела на землю. За ней последовали штаны. Лютик сам не понимал, как так быстро всё происходит — магия какая-то. Геральт раздевал его резко, грубо, сдёргивал одежду как с куклы. Лютик, всхлипнув, снова вжался в стену затылком, когда на его теле не осталось ни единой тряпки. Геральт же не собирался раздеваться. Впрочем, проклятие этого и не предусматривало. Он просто натянул верёвку, намотав концы на ладони, и Лютик чуть не кончил. — Послушай… послушай, Геральт… — Да? — Ты просто… просто положи её на меня и отойди. Отвернись. — Хм. — Я всё… всё сделаю сам. — Ну да. — Отвали. — Знаешь, — размеренно проговорил Геральт, нагнувшись к Лютику так близко, что тот забыл как дышать. — Я, пожалуй, сам решу. Лады? И быстрым, почти неуловимым движением набросил верёвку на шею барда. Скользнул по свободным концам, опутал плечи, подтянул Лютика к себе, оторвав от стены, и мягко обвил колючими петлями его грудь. Жёсткие волокна прижались к соскам, и Лютик, захлебнувшись стоном, закусил губу. Верёвка, перетекая в сильных пальцах, поползла ниже, словно живое дышащее существо, оплела бёдра, закружила вокруг ног. Волосы Геральта коснулись груди Лютика, когда тот наклонился, чтобы завязать последний узел. Там, где он и должен быть. Там, где и хотелось той сущности, поселившейся внутри тела барда. Он всей кожей чувствовал горячие грубые петли. Горло царапала боль. Соски горели огнём. Лютик чувствовал себя совершенно беспомощным, но одновременно полным дикой тёмной силы, которая наслаждалась этой болью, этой пойманной в сеть жаждой. И когда Геральт выпрямился, по прежнему очень близко, Лютик подался к нему и прошептал, и голос этот был незнаком ведьмаку: — Поцелуй меня. Укуси. Или возьми уже этот блядский нож.