Петля

Это проклятие явно было рассчитано на двоих. Иначе Лютик не мог объяснить это помешательство. Потому что Геральт усмехнулся, плавным движением подхватил с пола ножны с кинжалом и медленно, не сводя жёлтых диких глаз с обезумевшего Лютика, вытянул лезвие из кожаной оплётки. — Ну, — проговорил он. — Ты этого хотел? — О, ёбаные боги, да… — Прелюдию с поцелуем пропустим или как? — Если ты хочешь… — застонал Лютик, натягивая верёвку, которая врезалась в кожу всё глубже, раздражая и возбуждая. — Хм. Губы Геральта, вопреки всем представлениям барда, оказались чуть мягче, чем камень. Щетина царапала не хуже верёвки. Лютик, который считал, что целуется как бог, внезапно прозрел и понял, что, по сравнению с ведьмаком, он просто сопляк, которому впору тренироваться на помидорах. Он застонал, выгнулся, подставляясь под этот удивительный рот, но Геральт отстранился. — Так нечестно, ведьмак… — Тут всё… хм… не очень честно. С твоей стороны. — Я не виноват, это все проклятие! — Заткнись. Укус — быстрый и волчий. В плечо. В шею. Жёлтые жадные глаза. Ладонь, упирающаяся Лютику в бедро поверх путаницы узлов. — Глотку тебе перегрызу, — сообщил Геральт тихо. — Если ещё хоть слово… Он завёлся. Лютик это видел. Почти ослепнув от желания, задыхаясь от жжения на коже и внутри, он видел, что ведьмак волей или неволей подхватил эту странную игру. Что он чувствовал, барду было невдомёк, но физически Геральт явно возбудился. Его выдавали наполненный диким огнём рыжий взгляд, учащённое дыхание и особенный, звериный, терпкий запах. В его руках блеснул нож. Лютик закрыл глаза. — Смотри на меня, — прошептал Геральт. — Иначе не сработает. Его лицо не выражало ничего. Ну, почти. Разве что улыбка в уголках губ да глаза с узкими кошачьими зрачками, в которых горело то же самое безумие, которое охватило Лютика. Убьёт. Убьёт нахрен. Но было поздно. Геральт прижал лезвие к груди Лютика, прямо под ключицей и над колючим витком верёвки, и коротко провёл вбок. Боль полыхнула острым и белым, слилась с жаром от раздражённой кожи, превратилась в нечто новое. Лютик опустил голову, увидел кровь. Тёмные капли в отблесках пламени костра. На теле. На лезвии ножа. — Блядь, — выдохнул он. — Так? — Геральт поднёс нож к губам и, глядя на Лютика в упор, медленно слизнул красное с серебра. — Развяжи меня… развяжи меня там, ведьмак. Я больше не могу. — То, что внутри тебя, бард, способно на большее. Верёвка окрасилась алым. Лютик застонал, выгибаясь, упёрся локтями в землю, поддал бёдрами. Узел у основания набухшего члена казался размером с гору. Ещё один быстрый порез. Плечо. Живот. Бедро. Лёгкие тонкие красные линии, вторящие изгибам верёвки. Язык, скользящий по блестящему лезвию. Язык, касающийся его кожи, кровавых ухмылочек. Лютик не мог закрыть глаза. Он задыхался, жадно, всей кожей впитывая ответное безумие Геральта, хватал губами белые пряди, падающие ему на лицо. Верёвка обжигала тело как раскалённая клетка. Нож плашмя вдоль лица, вниз по шее, по груди, по воспалённым от трения верёвки соскам — серебряным холодом. Лютик издал захлёбывающийся стон, почти крик, и почувствовал, как тёмное внутри него запульсировало в диком ритме. — Развяжи… меня. — Рано. — Тогда сделай, блять, что-нибудь, а то меня разорвёт к херам! — Ты можешь потерпеть ещё, — Геральт нагнулся к его уху, дыхание отдавало запахом крови. Лютик скосил глаза. Кожаные штаны ведьмака в паху стояли колом. — А ты сам-то? — почти теряя сознание, пробормотал бард. — Сам-то сколько ещё терпеть будешь? Сущность заскреблась внутри, запульсировала, распускаясь чудовищным чёрным цветком. Горло перехватило огненной лентой, укус женщины запылал огнём, и это было по-настоящему больно. Лютик закричал, заметался в своих силках, но холодное касание лезвия к шее почти мгновенно уничтожило боль. И Геральт снова прижался к его губам, не отнимая ножа, и на коже появилась ещё одна крошечная алая улыбка. А потом поднёс лезвие ко рту Лютика, и тот, уже почти падая в пропасть окончательного безумия, почувствовал на языке вкус собственной крови. И почти сразу же мягкой прохладной волной по животу плеснули волосы Геральта, узел в паху ослабел, и всё то тёмное, пульсирующее и горячее внутри Лютика рвануло туда. Оргазмом, который испытал бард, можно было убить. Сначала он орал, закатывая глаза, но потом на его рот, измазанный кровью, легла тяжёлая ладонь Геральта, и Лютику оставалось только глухо выть и пытаться укусить его. Ему казалось, что из его члена льётся адское белое пламя, в котором чернели завитки той демонской штуки, боль и наслаждение сплелись в тысячи тугих узлов, их было гораздо больше, чем тех, которые навязал Геральт, но каждый жёг не хуже калёного клейма. Лютик кончал вечность и ещё немного. И всё это время ведьмак прижимал его к себе одной рукой, закрывая рот другой. И молчал, тяжело дыша. И смотрел в лицо, ни разу не опустив взгляда ниже, туда, где Лютик даже не подозревал, что такое может быть. А потом всё кончилось. И бард не умер. И на какой-то момент даже пожалел об этом. Потому что это была бы лучшая смерть во всём грёбаном мире. Он очнулся окончательно, когда Геральт заканчивал распутывать узлы. Кожа пылала, ссадины и порезы ныли, но чувствовал себя Лютик на удивление хорошо. Геральт молчал. Вытянул из-под обмякшего тела барда последний виток, смотал верёвку и швырнул её в угол. Убрал в ножны кинжал. Встал и отошёл, отвернулся от Лютика, присел у костра. — Мне кажется, оно ушло, — пробормотал Лютик и кашлянул, горло свело от боли. — Отлично, — ведьмак не обернулся. — Ты… — Лютик ещё раз откашлялся, попытался встать. — Ты, главное, не жалей. И забудь. Забудь нахер всё, что тут случилось, потому что я со скалы прыгну, если ты хоть раз, хоть разочек один ёбаный напомнишь мне об этом. — Когда ты меня достанешь в край, — Геральт начал стаскивать через голову рубаху, — я, пожалуй, так и сделаю. — Ведьмак, друг мой, — осведомился Лютик, приподнявшись на локтях, — какого хрена ты делаешь? Геральт повернул голову и уставился на него своими невозможными глазами. Усмехнулся, привстал, расстегнул штаны и повозил в паху скомканной рубашкой. Лютик сглотнул. — Вот оно, значит, как… — А ты думал, только тебя это касается? Последняя чистая рубаха осталась, благодаря тебе. — Геральт? — М? — Как думаешь, почему я не умер? Как та женщина. Не полез кусаться… — Может быть, потому что я тебя связал и заткнул тебе рот вовремя? — А может быть, оно просто не захотело. Ты такого жару задал, что оно решило, что не стоит меня пока убивать. Лютик снова сделал попытку встать, зашипел от боли, перекатился на живот и подполз к костру. Потянул к себе плед, укрылся. Ведьмак искоса наблюдал за ним, потом бросил ему грязную рубашку. — Вытрись. — О, да. Спасибо. — Любой демон в этом мире не может исчезнуть просто так, — проговорил Геральт, глядя на то, как Лютик, чертыхаясь, оттирает белёсые потёки с бёдер. — Оно ушло, вопрос — куда. — Так, ведьмак, — бодро сказал бард, расплываясь в улыбке. — Ты, пожалуй, погляди вокруг. Внимательно погляди. И если почувствуешь, что у тебя встаёт… ну, например, на фляжку… Или на меч. Или на собственные сапоги… — Лютик, блядь! — …или на… — Лютик обернулся на Плотву, которая тихо прядала ушами. — Гхм. Ладно. В общем, если ты почувствуешь нечто неладное, и каким-то образом в этих твоих фантазиях окажусь я, то не молчи. Всё поправимо. Геральт молча смотрел на него. — Что? — Я ведьмак, — проговорил тот. — Я крайне устойчив к магии, если ты что подзабыл. — Ну всегда есть один шанс из тысячи… — Лютик. — Что? — Гораздо больше шансов, что для того, чтобы это всё повторить, никакая магия не понадобится. — Что ты име… О боги, Геральт, нет! Я буду кричать. Нет, я буду орать, ты не представляешь, как громко я могу орать. — Представляю. Расслабься. На тебе живого места нет, завтра на своей шкуре ты почувствуешь каждую букву своей фантазии. — Это не моя фантазия! — Ты подумай хорошенько, — неуловимо улыбнулся ведьмак, вытягиваясь на земле и закидывая руки за голову. — А верёвка… она всегда со мной.