Вопрос счастья

Коннор Вторую неделю по освещенному весенним холодным солнцем поместью Дэвенпорт слонялся призрак; шагая по комнатам, иногда застывая у окон. Он был незаметным. Но этот призрак был живой, ведь солнечные лучи грели его кожу, не рассеивая полтергейста. Неупокоенный плыл по коридорам, заставляя поскрипывать половицы. Он был погруженный в свои тревожные мысли, не отвлекался не на расспросы жителей старого дома, ни на аппетитные ароматы с кухни. Коннор был обеспокоен состоянием призрака, ведь этот призрак ранее был его взбалмошной подругой, но, после вылазки, её веселость и бесконечная энергия будто испарились. Поместье погрузилось в тревожную дремоту и доносившееся пение птиц было будто лишним, инородным. Поначалу, в первые дни после убийства Хикки, Александра ещё была похожа на саму себя. Мало-мальски, но похожа. Она резвилась, шутила что-то про неизвестную для парня «русскую хандру», тренировалась с ним. Но когда дело доходило до оружия, девушку будто подменили. Она становилась бледная, словно молоко и смотрела на обычный нож, как на какое-то диковинное чудовище и со скорбным лицом, уходила, не оборачиваясь на оклики. Потом она перестала приходить на тренировки, но не бросала, а занималась сама, без оружия. Коннор не понимал почему, а Ахиллес только покачивал головой на его вопросы. Парень это списал на женскую натуру. Потом девушка стала есть одна, а вскоре и вовсе начала всех избегать, стараясь не попадаться на глаза сожителям. Коннор понял что тут замешана не только женская натура, а что-то ещё. Он решил всеми правдами и неправдами выведать тайну «русской хандры», которая превратила Вороную в тоскующего призрака. Поначалу он пытался просто её расспросить, но она, хоть и была вяла и грустна, не растеряла своего мастерства уходить от его вопросов и мастерски увиливать от ответов. Тогда ассасин решил лечить подругу от заграничной страшной хандры, ведь когда человек болеет он становится вялым и грустным, а эти симптомы невооружённым глазом можно заметить у Лексы. Но на предложенные лекарства и травяной чай с бульоном кареглазая только скривила носик. Но от чая не отказалась, ведь, как сказал Коннор,: «он сделан по рецепту моего народа и, если ты не выпьешь, то примешь лекарства». А вязкая жидкость с убойным запашком, которую Ахиллес именует «лекарства», дегустировать иноземка не хотела. Пару дней парень заботливо готовил больной чай и пациент без возражений пила, но все также молчала, погруженная в свои мысли.  — Почему ты мне носишь этот чай, Коннор? — внезапный голос застал ассасина врасплох, от чего он чуть-ли не подскочил на стуле. Он посмотрел на девушку, сидящую на кровати. Впервые за эти недели её взгляд стал ясным, как небо за окном. От этого взгляда парень стушевался, ведь уже отвык от её карих глаз, которые смотрели прямо на него.  — Ты же больна, вот я и решил тебе готовить его. В детстве он мне помогал. Девушка с минуту растерялась, но потом засмеялась как раньше — звонко и без остановки. Чай начал расплескиваться из кружки и, шикнув, девушка поставила кружку на прикроватную тумбочку, не переставая хихикать.  — Ты про «русскую хандру»? Это не болезнь, а метафора. — парень кивнул, не сводя с неё взгляда, постепенно понимая что бользнь тоже не замешана в её состоянии.  — Тогда что с тобой? — вмиг смех и радость улетучилась. Александра поерзала на месте, вздохнула и снова посмотрела на него своими карими глазами.  — Я убила человека, Коннор. Ассасин не знал что сказать. Мне очень жаль? Все будет хорошо? Ты привыкнешь? Он не знал что ей сказать, ведь он уже очерствел и убийства для него повседневная рутина. Он уже забыл ужас первого убийства, хоровод страха и раскаяния после.  — В моëм времени это нормально. Каждый рано или поздно сталкивался со смертью. — парень медвежьим шагом подошел к Лексе и присел на кровать возле неё. — Я верю что ты сильна и сможешь эту боль стерпеть и оставить её в прошлом. Девушка, потянувшись к тумбочке, взяла кружку с остывшим чаем, чуть не расплескав его на белую рубашку Коннора. Она подтянула к груди ноги и, сгорбившись, положила подбородок на колени и тяжко вздохнула. Парень не отрывая взгляда внимательно за ней, наблюдал, а после осторожно, будто боясь что Лекса рассеется, неловко приобнял. Вороная вздрогнула и Кэнуей случайно подумал что ей, возможно, неприятны его касания. Но спустя бесконечный для него миг, русоволосая положила свою голову ему на плечо. Ассасин струсил вздохнуть лишний раз и, невольно, его сердце забилось быстрее, будто он долго преследовал прыткую лань на охоте.  — Спасибо, Коннор. — прошептала девушка и уткнулась в его рубашку, вздохнув полной грудью, словно впервые за долгое время оказалась на свежем воздухе, после долгого заключения в неволе. Солнце лениво катилось к горизонту, распуская свои последние лучи по Дэвенпорту. Они озаряли маленькую уютную комнату девушки, пылинки плавно танцевали свой незатейливый танец в воздухе под их светом, переливаясь и искрясь, а после оседали на мебели или разброшенной одежде. Доносившееся с открытых окон пение птиц уже не казались Коннору чем-то лишним в доме. Напротив. Теперь оно дополняло приятную трепещущему сердцу идиллию и составляло прекрасный дуэт с шумом океана.  — Саша? — тихо спросил Коннор, оторвав взгляд от окна и переводя его на затихшую подругу. Она что-то сонно промурчала ему и медленно открыла глаза. — Хочешь со мной отправиться в море? Мягкий отпечаток дремоты мигом пропал с её лица и теперь привычно для Коннора засияло проснувшимся духом авантюризма. Она резво подняла голову с его плеча и от удивления отскочила от него. Рывком поставила кружку с недопитым уже ледяным чаем на тумбочку, а после с яркой улыбкой атаковала парня вопросами, чему он был рад, ведь это значило что привычная ему Лекса возвращается:  — Когда? Мы будем сражаться с пиратами? Или с тамплиерами? А может мы отправимся в Нью-Йорк? А ты петь будешь? А меня научишь? Или будем изучать неизведанный остров? — с каждым пролепеченым вопросом она подползала обратно к Коннору и в конце концов, незаметно для него и, скорее всего, для самой себя их разделяло расстояние с ладонь. От такой близости ассасин покраснел, а сердце снова пустилось в пляс, как те ганы у костра на кинальде. Но, стараясь незаметно вздохнуть, он храбро выдержал её атаку.  — Я собираюсь на поиски сокровищ капитана Кидда. Это безопасно должно быть, поэтому, если хочешь… — девушка не дослушав его энергично закивала головой, задев подбородок метиса. Тот шикнул скорее от неожиданности, чем от боли.  — Ой, прости-прости, пожалуйста, дорогой! Я случайно, это я от радости! — она мягко взяла парня за лицо двумя руками и начала поглаживать большими пальцами травмированное место, не прекращая извиняться. Парень завороженно смотрел на неё, будто её поглаживания это заклинание, которым она приковала к себе его взгляд. Она мельком на него взглянула и больше не отводила от него глаз. Он чувствовал её прохладные руки на своей горячей коже. Чувствовал каждую почти зажившую ссадину, оставленную после набега на тамплиеров, каждый старый шрамик. Внезапно, ему захотелось быть к ней ещë ближе, чувствовать её больше, сильнее. И он не противился своему желанию. Он, затаив дыхание, медленно накрыл её ладонь своею. От соприкосновения, его сердце забилось сильнее, едва не разбивая его ребра на мелкие осколки. Молодые люди смотрели друг на друга, будто в этом мире больше ничего не заслуживает их внимания. Но вдруг взгляд девушки словно прояснился и заметался в тревоге по всей комнате. Она с осторожностью отстранилась от ассасина и с неловкостью улыбнулась Коннору ухмылкой, которая была будто неудавшейся подделкой на привычную.  — Ну, что ж тебе удалось вылечить меня от «русской хандры». Хоть и не лечебным чаем, как планировалось изначально. Неизвестное щекотящее нервы наваждение спало, но что-то изменилось в его мыслях. Что-то изменилось в парне, но что именно ему непонятно. Кенуэй отбросил эти мысли в дальний ящик и встал с кровати. Александра отвернулась от парня, поправляя свои диковинные волосы, которые переливались золотом под алыми лучами закатного солнца. Эта картина приковала к себе внимание ассасина, но тут же он опомнился и смог побороть вернувшиеся наваждение, которое жаркими волнами нахлынуло на него.  — Спускайся в столовую, Лекса. Ахиллес опасается что в нашем доме завелся жмурик.  — Хорошо, Коннор. — не оборачиваясь промямлила девушка, перестав перебирать свои волосы, а уже заплетая в легкую косу. Парень забрал кружку с остатками лечебного чая и ушёл в столовую, подумывая посоветоваться со стариком по поводу своего здоровья. Вдруг эта иностранная болезнь вовсе не метафора и теперь у него горячка и бред?