Твари

Чёрный сам себе непривычен Впервые ласков Чёрный меняет Ошшу повязки Прочь почти не отходит Вожделенное тело гладит. Ошш изувечен Мало на что пригоден Больно смеяться Но Ошш смеётся: "Эй, Воронёнок, весь я твой, А другим и не подобраться... - (Охает тихо Дурнотно-бледна улыбка) Чёрный Иди полежи со мною". - Свято тело твоё живое. - Свято тело твоё живое. *** Лареш послушник, и тяжко ему живётся Темно и жутко Тонкие пальцы почти мальчишьи В чернилах вечно Голодом сводит брюхо А небо немо. "Мне повезло, устав Обители труден; Божью Любовь не найдёшь, потакая плоти". Лареш умён и предан Прям на Пути до Сути. "Господи Сделай меня достойным Твоим орудьем Вычисти грешную душу И скверну, что с кровью бродит". *** Орки не строят храмов Не ищут Бога Орку костёр - алтарь И его дорога - С жизнью любиться, драться В гибель плясать ли, биться. Ошш привыкает к пустой глазнице Быстро поднялся, змей Не утратил жара Что за узоры пишет лезвие сцимитара! Чёрный Свирепый юный Широкогрудый, рослый Страшный тяжёлым нравом От ласки змеиной - тает. Двои идут разведать Новые тропы Пути и пробы в том разведе нет никакой нужды. Двои просто молоды Молоды. Золотистый змей Чёрен ворон Подымались рано Кружили вровень Им сегодня петь по горячей крови По горячей гневно кипящей крови. *** Страшен Ларешу этот лес Враждебен и незнаком Серый мул испугался гадюки Взбрыкнул Сбросил сонного Лареша на тропу Ускакал, хрипя Оплошал ты, ничтожный Господень раб Недостоин милости Глуп и слаб Ждёт письмо за пазухой - надо в путь Подымайся! Двигайся как нибудь А нога расшиблена - не ступить... Ковыляет вечность В глазах темно Говорят, когда слишком больно - Немеет плоть И становится всё равно Ну когда же Когда Помоги Господь *** Чья там речь на сумрачь Чужой страшок Да калечный шаг? Любопытство орочье хищно. - Э, Черныш, Глянем, что там? Одним глазком... - Пшёл ты, Ошш. *** - Так. Ну и что он орёт? - Слышь, Черныш, в точности не скажу, но похоже нас напугался. - Чего ему нас бояться, на боевого вообще не похож... А НУ ПОЛОЖИ СУК, ТРЁХНУТЫЙ, А ТО Я ЕГО ТЕБЕ ПО САМОЕ НЕБАЛУЙСЯ...!!! - Действительно, с чего ему бояться, я ума не приложу. - НЕ ТРЕПЫХАЙСЯ, КОСТЛЯВКА, БЕЗ НОГИ ХОЧЕШЬ ОСТАТЬСЯ??? - Чёрный, да он не понимает. Человек брёл по тропе, тяжело опираясь на какой-то дурацкий сук в осклизлых ошмётках коры, и приволакивал ногу, нехорошо вывернутую в щиколотке. Брёл, почти ничего не видя и не слыша, что-то бормотал - то едва слышно, то погромче. Разведчиков он даже не замечал - до того самого мгновения, как почти уткнулся в Чёрного. Тут человек явил удивительную, но бестолковую прыть. Чёрный людей вблизи особо не рассматривал, случая не было. В худом, сипато орущем, мокроносом существе он опознаёт младшего подлетка, почти ребёнка. Глупого, необученного, не способного помочь самому себе. И какие же эти люди вблизи неприглядные. Носопырка даже смахивает на эльфячью... Ошш, не слишком таясь, заходит человеку за спину. Дотягивается быстро и мягким, верным движением сдавливает тощую человечью шею, прямо по сонной жилке. Хват в локоть, "угомон". Ошш, ещё когда клыки переменял, таким манером помогать выучился. Самое то для молоденьких животных вроде телят или жеребят, попавших в беду и от страха потерявших небогатое соображение. Человек роняет свой сук поперёк тропы, вцепляется слабыми измаранными пальцами в ошшев крашеный рукав. Из распахнутых синих глаз бегут слёзы. Чёрный фыркает. Ошш успокаивающе шипит человеку в ухо. Придушенный "угомоном" человек валится в коротенькое забытьё. Две пары орочьих рук живо его обездвиживают, чтобы ничего сдуру больше себе не причинил. В отличие от Чёрного, Ошш знает о людях больше. - Не такое уж дитё. Тебе ровесник, а как бы и не старше. - Хватил тоже, Змей. Чего он тогда такой? Нэннэчи его что ли с эльфами нюхались? - Не. Я смекаю, это оттого, что он в голодухе рос, да бегал мало, да и спал недосыта. Чёрный молчит какое-то время, хмурится, раскладывая услышанное у себя в уме. - Тогда не удивляюсь, что он оттуда убежал в чём был. И такой дёрганый. - Хех, да ты нос прочисти. Чёрный чуть более вдумчиво принюхивается. - Он ехал на ослошади? Ошш кивает. *** Боль возвращается раньше, чем разум. Нет. Не так. Боль никуда не уходила. Лареш не может как следует пошевелиться. Господи, всё ещё не убит и не съеден. Пока... Господи. Лареш слышит незнакомую молвь, монотонно-успокаивающую, почти как молитвенное ежедневное правило. Голос странно плавающий, певучий. Послушник пытается приподнять голову и первое, что видит - прямо над его ногой, над рвущей болью, склонилась прекрасная дева. Это она заговаривает боль, чтобы утихла; у неё густые золотые волосы, заплетённые в десятки кос; пряди украшены цветными бусинами. Лареш успевает заметить бледно-голубую вышивку на плече зелёной рубашки. Опускает затылок на мелкую лесную траву и закрывает глаза. *** Ошш приговаривает - тем же манером, что и много лет назад, перепуганной пегой тёлке, запутавшейся в чьих-то тенётах: - Ну, дурында, давай посмотрим, что сделалось. Ага. Так. Лодыгу ты себе как пить дать вывернул, лепёшечку с салом прозакладываю. А потом ещё и пёр пешедралом, даже не подвязавшись. Это худо. Охромеешь - на себя и утирайся. Смекаю - за стремечко зацепился. Ну твоё счастье, что башкой по жёсткому тебя не протащило. Ты я посмотрю и без того захлестнувшись... Выворот я тебе поправлю, не ссы. Потом синь-луковку сделаем, синь-луковка, она такие выпухоли хорошо снимает. И полынькой тёртой смажем, чтоб так от боли болючей не маялся. Спеленаем гоже твоё дурацкое копытце, отлежишься и хромай куда шёл, растрёпа. - Синь-луковку ещё на него тратить??? - подаёт голос Чёрный, явившийся с охапкой хороших сохлых веток. - Спятил? Испечь её да самим сожрать. И чего мы с этим возимся, раз он уже и сам, говоришь, возрослый? Не, ну смотри на него. Опять забуянил. Точно припадочный. *** Нет Нет-нет-нет-нет Опять тот, большой и страшный А златокосая дева хрипловато хохочет и вжимает Лареша в землю с нечеловеческой силой - да это такая же... такой же нелюдь!.. Длинные волосы и красивая одежда обманули Лареша, а может, и морочные чары. Правда вот - меченая морда, клыкастая пасть, гадючий глаз... *** - Всё. Надоело. Давай зарежу, чтоб не мучился, - предлагает Чёрный. - Куда ему такому жить, спятившему? Маета одна. - Прирезать всегда успеется, - ворчит Ошш. - И у меня в этом деле сноровка легче. Правильного языка он не понимает, ну, я с другого краю зайду. *** Одноглазая тварь, притворявшаяся девой, встряхивает Лареша "за грудки", вкатывает оплеуху. Лареш замирает, а тварь смотрит прямо ему в душу, щурится, прикладывает пару длинных мослатых пальцев поперёк зубастого рта и шипит. Потом, не отводя взгляда, выразительно чиркает большим пальцем себе поперёк горла. "Уймись. А то зарежу". Это бессловное послание Лареш отлично понял. Не умом. Не глазами. А прямо хребтом! *** - Ха, совсем другое дело. Не зря мне показалось, что мордаха у тебя смышлёная, - улыбается Ошш. - А теперь я поправлю тебе ногу. Чёрный! Дай ему что ль свой ремень - пусть прикусит. - Лыч ему кабаний, а не ремень, - отвечает тот. Выбирает подходящую палчовину из принесённых для огня, отламывает шмат в ладонь длиной, показывает человеку, что от него требуется - прикусывает. Человек, кажется, начинает понимать. Слушается. *** Мальчишкой Лареш видел, как вправляли вывихнутую конечность - получается, нелюди почему-то хотят ему... помочь? Одноглазый ощупывает распухшую щиколотку, берётся, взглядывает на Лареша, коротко кивает. ГосподИИИИИИИИ *** ...кажется, можно жить. Убивать его прямо сейчас не собираются. Ещё одна волна страха окатила, когда черноволосый, помогая себе выгнутым ножом, оттяпал Ларешу подол торасы, едва ли не выше коленок. Тканина была поделена на полосы и пущена на повязку. Потом тот, которого послушник сперва принял за деву (как вообще возможно было так ошибиться!) проговорил что-то ещё и развязал путы. Вставать не дозволили, но подгребли лапника и пристроили повреждённую ногу на какой-то мешок - вскоре стало действительно полегче. *** - Одежонка самая говенная, рядно, - говорит Ошш, любящий вещи красивые на вид и приятные наощупь. - Гляди, лыком пустым подпоясан. Обувка - смех один. И порток даже нет. За пазухой вон прячет чёнито. Как ты смекаешь? Чёрный заправляет густой сухарник половинкой синь-луковицы. Подтягивает слюну. С ответом не торопится. - Никак крадьбой промышляет, да и ослошадь ту увёл, от погони ускакали, а она его сбросила. Быват. - Скорее всего, - Ошш вздыхает. - Не смыслят люди в хорошей крадьбе. Славу даровитого скотокрада Ошш заимел ещё до того, как сцимитаром обзавёлся. Среди ясной ночи увести красивую белую нетель от самих Змееловов - большая доблесть. Змееловские ухари потом у Пожирателей Волков двух упряжных саврасых скрали. Ошш со старшим ррхи в долгу не остались, размах скотокрадства ширился, вскоре начались неизбежные стычки - подобные состязания в доблести иногда заканчиваются большим побоищем, но в тот раз вышло по-другому: Нэннэ Ошша после полудюжины лет вдовства с одним кудрявым молодым Змееловом сделали дружбу и пару маляшек. Породнившись столь близко, в крадьбе уже не ревновать стать. Чёрный помешивает сухарник, добавляет сныть. Ошш любит сныть. И орляк тоже любит. Чёрного обливает мгновенной дрожкой - вспомнилось, как из рук кормил его, Змея, пока тот вполовину жив лежал. Чёрный поддевает повыше линялые обтрёпанные рукава крепкой рубахи, перекатывает плечами. Поправляет в жёстких смоляных косицах длинную булавку с янтарным навершием - Змея золотая подарил: к твоей масти, говорит, янтарь красивее гож, чем к моей. Все эти движения Чёрный совершает мимодумно, но Ошшев одинокий глаз прекрасно их видит. Ошш облизывается не торопясь. И отнюдь не на сухарник. *** Небо летней ночи светло, но тьма меж лесных деревьев непроницаема для людских глаз. Костерок дымит листвяным дымом, разгоняет звенящий комариный хор. Ларешу дали поесть - не очень много, но нелюди и сами сожрали не больше. Смотреть на них... всё равно что в страшный огонь. Так однажды малый храм загорелся, и Лареш, тогда ещё даже не послушник, а простой трудник при Обители, застыл столбом, утратив всякие разумные мысли и даже собственное памятование. Брат Фалько тогда на бегу прописал ему такого леща, что не иначе искры из глаз посыпались. Помогло. А сейчас благого леща ждать неоткуда, и Лареш смотрит. Похоже на то, что обе твари непрерывно друг с другом говорят, даже когда не произносят ни слова. Даже когда не особо смотрят друг на друга. Между ними что-то... носится, и Ларешу не подобрать правильного слова. Иногда перебрасываются парой слов на своём гортанном наречии - и смеются, совсем как люди; сперва Ларешу всякий раз казалось, что смеются над ним, но теперь уже ясно, что тварям на него плевать. Между ними какая-то ... игра. Непонятная, и от того тревожащая. Страшно-странная. Тут черноволосый будто вспоминает о чём-то - достаёт из кожаной сумки тонкий ломтик вяленого мяса. Хмурится. Протягивает Ларешу и что-то говорит. - Видать, сызмала без родни на свете маешься, колченожка. На, голодарь. Жри, говорю. Не могу слушать, как у тебя в брюхе гырчит. Ларешу хочется есть. Он отворачивается, мотает головой, заслоняется ладонью: сегодня пятница, всем Божьим людям установлено постничество. - Да оставь. Он тупозубый, ему небось и не прожевать такое. Небойсь не сдохнет, - посмеивается Ошш. - Я ему разжёвывать не буду, - огрызается Чёрный. - А мне разжёвывал, Воронёнок, - тянет Ошш. Чёрный зажимает ломтик в зубах, скалится, поворачивается к Ошшу... Когда мясо поделено, оба замечают, что человек глядит как-то странно, совершенно круглыми глазами, и дышит вовсе через раз. - Чего это он - отродясь не знал, что вяленка съедобная? Чё его так убрало? - Чёрный убирает руку с Ошшева бедра, щелкает пальцами у человека перед лицом. Змей немного догадывается о причине такого удивления и бесстыдно смеётся. Тянет своего "Воронёнка" за рубаху, жмётся, треплет ершистое стриженное надлобье. Взглядывает на дурно побледневшего человека - "ага, так я правильно смекнул" - подмигивает ему, а может, просто моргает, с одноглазым это так просто не разберёшь - и снова смеётся. *** Лареш сбрасывает оцепенение. Вскакивает, стиснув зубы, и хромает прочь так быстро, как только способен. Рядом с этими с этими оставаться нельзя Тропа широкая и легко различима Мул там или не мул, нога не нога, а послание необходимо доставить, умри, но доставь Прости им, Господи, тварям, оркам, нелюдям, ни речи правильной не знают, ни Закона, ни...чего. Почти не злые, Господи, прости им- за спиной окрик, сердитый, недоумевающий- и снова тот проклятый хохот, блудный, заливистый, только распутным девкам такой и подобает- Огонёк вскоре теряется в ночи. Никто не преследует Лареша. Оба орка... остались там. Боль переносима (скорее всё же благодаря Божьему вмешательству, а не орочьему знахарству), и ответ Настоятелю от самого... самого... в общем, ответ будет доставлен. Вот о чём надо думать, Лареш-послушник, взыскующий монашьего чина. О своём долге и о Господе. А не о всяких беззаконных тварях. _________________ Примечание ни к чему особенному: Почему в конце концов Ошш перешёл в клан Чёрного, а не наоборот? Клан Ошша - двести с лишним боевых, не считая маляшек и подлеток. Клан Чёрного - сорок шесть орков вне зависимости от возраста. Ошш - охудивительно звездатый герой в самом опасном соку, о котором уже ходят легенды, песни, байки, частушки и ржальные анекдоты, ожерелку свою костяную надевает только по праздникам, потому что она уже на восьмой ряд пошла. Чёрный только-только начинает так сказать карьеру. Успел выжить и победить в нескольких эпичных махачах и дозваться Ошша вопреки всему, но всё же он пока не настолько прославлен и знаменит. Ошш видит, что для Чёрного гораздо удобнее, выгоднее, почётнее и престижнее привести в свой клан его, золотого Змея-Пожирателя Волков, чем самому присоединиться к клану Ошша, поэтому Змей и не сомневается.