Твари

Мать Криспина не спит не сорвётся на тёмный вой Пишет Пишет главу безумную за главой Лишь успеть бы. Чадушко-Смерть моя, баю-бай Заберёшь меня, милое, вскоре - закончить дай. "Жизнь они проживают плясом, радостны и люты; И не знают роскоши; и не ведают нищеты". Мартха рыбу острожит в лесной реке Ёсип варит Криспине кашу на молоке Дети золотоглазы Сменят вот-вот клыки: Ссадины, дружьи драки, вечные синяки. Вольного клана дети, Яростного огня Славной вам жизни после и без меня - "Не рабы Богам своим а шальные чада Смерть - Родною зовут и совсем не боятся ада". *** Снова худо. Приходит Ошш и садится с нею. Разминает Криспине ладони - они теплеют - Если хочешь - уйдёшь легко не страдая и не горюя. Я умею, ты знаешь. Чтоб слаще прощального поцелуя. Нож мой ласков. Рука легка. А Криспина смеётся: - Немного ещё, доживу пока. "Милосердием их наделила Благая Мать; Нам, боящимся гибели, сразу и не понять". Нет, Криспина не судит людей и тварей - кто больше прав. Кто-то варит ей горьких, сонных, дурманных трав Чтоб от боли не рвать ей голос чтоб мирно спать. Кто-то песенкою бесстыдной славит орочью Божью Мать. Кто - стирает рубашки. Или куёт ножи. Чёрный на руки забирает: - Идём-ка на солнышко, не дрожи. *** На последнем свитке Криспининого труда буквы скачут. "...и боль закончится навсегда. Божья Матерь не носит нынче вышитых покрывал: весел пляс Её чёрен серп белозуб оскал Плоть и кровь мою примут разделят меж всеми как хлеб и вино Мы ведь стали совсем родными Жизни обнялись сплелись в одно пусть из жил моих выйдут струны да тетива из костей рукоятки ножиков синева этих глаз напитает небом детей моих из волос заплетут запутку от снов дурных слышу зовёт Подруга жизни осталось чуть Твари мои Родные Благословите в путь". *** Епископ Аргестский Илларий, скажет всяк: велики его дела перед Господом! Процветают под его рукой храмы веры истинной, не скудеет паства и приумножается казна, - что это, как не знак особой Божьей милости? Епископ Аргестский мог бы ответить: знак простого ума и смекалки, вовремя прибегающей не только к учёности книжной, но и к самому земному здравому смыслу. В своём деле со здравым смыслом водит дружбу всякий преуспевающий купец, ремесленник, землепашец, мореход - кто сказал, что у человека в духовном звании должно быть по-другому? Епископ стар. Забавно и горько: Илларию часто кажется, что молодым он пробыл всего ничего, зато старые годы растянулись непомерно. А небо так же немо, как и в дни его послушничества. "Ты ни разу не ответил мне, Боже мой. Или я - недостоин? Или я - глух, Господи? Или..." И в высоком чине епископ хранит достойную простоту, избегая роскоши, которой был так привержен его предшественник. Говорят - всё ещё по-своему верен суровому уставу взрастившей его Обители. Ещё до ветхих лет Илларий нажил спокойный, миролюбивый нрав, и старался равно принимать как несомненные успехи, так и неудачи своего Служения - "на всё воля Господа". Речь епископа даже теперь ясная и звучная. Иногда... изредка епископ даже нелюдей не обходит в своих изречениях. "Никогда не пытайтесь проповедовать пьяным и тварям". "Если даже вам посчастливится уйти от орков живыми, это ещё не означает, что вы оставили их позади". "Мы, люди, немного похожи на сорок - блеск нас привлекает. Можно человеку обратить взор свой на блеск эльфийских чар; на блеск сиреньего жемчуга или монет, что чеканят наши друзья-дварфы; но да помилует Господь всякого, кому довелось увидеть блеск орочьих кос...косых лезвий". *** "Твоя нога... всё болит в холодные ночи?" Ещё как. Да всё болит, если уж совсем по-честному. *** Много лет назад Илларию приходилось жечь книги. Он этим совсем не гордится, но такова была воля старших, продвинувшихся по великому Пути гораздо ближе к Богу - или умело притворяющихся таковыми. Увы, но со временем Илларию пришлось примириться с мыслью, что на духовной стезе талантливых лицедеев гораздо больше, чем в размалёванных фиглярских повозках во время больших ярмарок. Илларий и вверенные его наставничеству люди жгли самые разные книги, признанные порочными или еретическими. Однажды пришлось сжечь прекрасные стихи, славящие красу Божьего мира - и только оттого, что их создатель позволил себе некоторые сомнительные высказывания. В тот день дым, как нарочно, так и лез Илларию в глаза. Он молился о смирении, тех чужих стихов ему было отчаянно жалко - но хотя бы можно было порадоваться, что вместе с несчастными листами не горит сам сочинивший их. Учёного поэта сожгли двумя годами позже; к счастью, к этому деянию Илларий не имел касательства. Тогда же он и свёл недолгое знакомство с бургомистром городка Оули-на-Лимме. Иосиф Берг как раз затевал строительство каменного храма взамен деревянной часовни, пришедшей в полную ветхость, и Илларий был приглашён как сведущий божий человек - ради помощи в этом благом деле. *** Можно сказать, что Илларий с бургомистром быстро сдружились. Они были почти одного возраста, оба образованные, и ни один не отличался вздорным характером - а ведь и божьему человеку не возбраняется иногда скоротать вечер у камина, за шахматами и дружескими разговорами о преимуществах мощения дорог камнем, ценах на овёс, разнообразных диковинках и устройстве мира. В один из таких вечеров от Берга Илларий и услышал о некой женщине, жившей здесь когда-то - о Криспине, прозванной Безумною, но уже теперь весьма чтимой некоторыми бедняками. - Городу ведь не помешает собственная святая покровительница, - усмехается Иосиф Берг, а брат Илларий только старается дышать ровней, не выдавать собеседнику своего смятения: "С нами живёт Говорящая с Богами..." "Кхрыспена. Она дружит с Богоматерью". "Несчастная сумасшедшая или вероотступница..." "Вы уйдёте живьём. Только ради Кхрыспены. И её Подруги". Бургомистр рассказывает - скупо, небыстро, словно бы раздумывая над каждой своей фразой - всю историю, от её беспутного начала и до страшной записки, приколотой маленьким лезом к городским воротам. - А недавно я получил вот это, - Иосиф Берг протягивает Илларию плотно скатанные свитки пергамента. Неизвестно, что было на них прежде - опытный взгляд божьего человека почти сразу отмечает: кто-то старательно отскоблил эти действительно старые свитки, и теперь они покрыты убористыми строками. Письмо ровное и красивое, но перемежается с участками почти каракулей. Там и сям прямо посреди текста можно увидеть миниатюрные картинки, которые бургомистров гость сперва принимает за обычные маргиналии... и все они изображают разных людей - радостных и печальных, хитрых и совсем простых, обнимающихся, дерущихся или занятых различными бытовыми делами. - Торговцы, передавшие это мне, просто тряслись от пережитого страха. Говорили, будто попали в засаду в ближнем лесу. Твари стянули три мешка зерна и хорошую связку колбас, а вот это наказали передать мне и сестре моей Марте - откуда им было знать, что бедняжка умерла ещё зимой? Хотя если посудить здраво - откуда им вообще было знать о нас? Да ещё шельмецы сказали перепуганным поезжанам, что я за эти свитки заплачу им втрое против того, что они отнимут... Ну тут уж ничего не поделаешь, они оказались правы, - бургомистр посмеивается. Илларий с трудом отрывает взгляд от чьего-то огромного вдохновенного труда, запечатлённого на скоблёном пергаменте. До него с запозданием доходит, что на миниатюрах старательно изображены совсем не люди: они остроухи и клыкасты - но ведь орков принято изображать совсем не так... - Что-то ещё из речей, ммм напавших, те торговцы вам не передали? - стылая боль пробирается в когда-то покалеченную ногу, не смотря на весело пылающий камин. Лареш видит отсвет совсем другого огня. На тщательно прорисованной картинке двое обнимают друг друга за плечи, а вокруг - несколько очень похожих на них детей. Рисунок отнюдь не поражает мастерством исполнения, но сделан он с большой любовью - это сразу видно. Один из обнявшихся изображён весело улыбающимся, с зажмуренным глазом, и одежда его раскрашена. Косицы на голове второго напоминают встопорщенные перья, и в них видно маленькое круглое пятнышко охры, а само лицо почему-то кажется мечтательным. - Передали ровно то, что велели им передать. "Наши-де старшаки ушли оба, как и хотели - значит, время исполнить и эту просьбу Криспины". Илларий лицом своим владеет и не собирается выдавать смятение. Бургомистр продолжает: - Мне нужен ваш совет, святой брат. Криспина... многое сделала для моего города. Как ни удивительно, но это, по-видимому, её последний труд на земле. Там написано много чего странного, и даже вздорного, и смущающего разум, но всё же... Друг мой, прочтите эти свитки - и вы не усомнитесь в святости написавшей их. - Сделать её святой покровительницей сего города - таково ваше желание? - спрашивает Илларий. Кладёт рукописи на маленький стол для шахмат, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. - Моё искреннее желание. Но не только, - улыбается Берг. - Кому же как не вам отлично известно - святые покровители чрезвычайно выгодны для города. В своих решениях я стараюсь исходить из общего блага. *** Когда через несколько дней дочитан последний свиток, Лареша трясёт. Несомненно, безумная. Несомненно, святая. Одно другому ничуть не мешает. И все эти твари, окаянные язычники, распутники, убийцы и людоеды - описаны этой невероятной женщиной совершенно живыми и любимыми! Их возмутительные обычаи, грубые запевки, мерзкое и противное природе устройство их тел - обо всём Криспина повествует с такой теплотой и остроумием, что Ларешу больно от страшной и неутолимой внутренней жажды. Ещё он поражается Иосифу Бергу. Должен бы знать господин бургомистр, что эта книга должна сгореть. И благо, если не вместе с ним самим! ...а ведь своих приёмных детей-орчат Криспина зовёт "Иосифом" и "Мартой". Так неужели те незаконнорожденные, которых отняли у неё, это... *** Брат Илларий возвращает бургомистру свитки безумной Криспины. - Вы были правы, мой друг. Вы были правы. Но как служитель веры Истинной, я просто обязан не допустить распространения этой книги. Хорошо, что вы не сделали с неё списков - ведь не сделали же?.. Люди отчаянно нуждаются в своих святых. Близких и понятных. Со временем многие деяния забываются или искажаются в людской памяти, но у меня всё же большой опыт, и если вы позволите, я предположу, как всё было НА САМОМ ДЕЛЕ. Так вот. Святая Криспина родилась в семье почтенной, скромной и богобоязненной... с детства отличалась смрением и, скажем, слабым здоровьем - думаю, вам лучше известно, каким недугом она страдала. Бородавки и косоглазие тут совсем не подойдут, а вот сухотка или припадки - самое то что надо. Юная Криспина жила молитвой и постом, и благодаря Божьему чуду исцелилась, после чего во исполнение данного Господу обета отреклась от мирской жизни и много лет помогала нуждающимся. Нет-нет, только не спорьте. Женщине не видать было бы благодати и святого чина, если бы у неё были... незаконнорожденные дети. Времена нынче не те. Криспина не принимала монашеского пострига, но и в миру она была единственно Господней невестой, вы меня понимаете? И в племя безбожных тварей она ушла добровольно. С полным и откровенным знанием своей судьбы и Божьей воли. Я уверен, вы знаете, что делать с этой настоящей историей. Я именно так и расскажу о Криспине Его Преосвященству. А свитки сожгите. Мне очень жаль, но придётся поступить именно так. Ни в коем случае не делайте списков с неё и не пытайтесь сохранить эти листы под переплётом. Прошу вас учесть, что хороший кожаный переплёт, по моему мнению, прочнее и долговечнее пергаментного... *** Тот разговор был, кажется, целую вечность назад. Теперь Илларий стар. Слишком стар, чтобы помнить всё в таких мельчайших деталях - но он помнит. *** Счастливица Криспина. Безумная святая, ты была уверена, что говоришь с Божьей Матерью... Город, изгнавший тебя, уже несколько лет как носит твоё имя. Родному сыну твоему даровал Господь долгую и плодотворную жизнь. Он хорошо разбирался в людях, твой Иосиф. Я его не выдам. Ты ушла трудно, я видел, как ломались строки твоего письма, когда тебя скручивало от боли. Где-то в клане твоих... других детей, вероятно, ещё живут ножи с белыми рукоятками из твоих косточек? А что останется на земле от меня и моего служения?.. И во имя всего святого, КАК, КАК ты могла написать прямо посреди текста предпоследней главы зелёными чернилами, чтобы я точно не пропустил: "ЛАРЕШ, СДЕЛАЙ ВСЁ ПО СОВЕСТИ - ВРЕМЯ МЕНЯ ДОЖДЁТСЯ"?!! *** Холодная ночь всё тянется, а епископ Аргестский бессонен и совсем измучен. Конечно, за ним присматривают, и вздумай Илларий позвать кого-нибудь из прислуживающих - на зов немедленно явятся; но епископ не хочет никого видеть. А Тот, Кого он зовёт всю свою жизнь - так ни разу и не откликнулся. Илларий начинает вспоминать свои прегрешения и пытается искренне раскаяться в каждом - старинная его послушническая привычка. Греховны в основном желания... Тёмную и одинокую вечность спустя старый маленький Лареш ловит себя на том, что совершенно искренне и горячо раскаивается и сожалеет о том, чего желал, да так и не сделал. Начиная хоть с того, что голодный не принял из рук черноволосой твари ломтик вяленого мяса, потому что была пятница... Епископ знает, что добрую печь, обогревающую его покои, топят на совесть - но холодно ему оттого, что кровь давно не греет старое тело. Постепенно всё же становится теплее... Лареш вскидывается - сонливость и тупое безразличие живо с него слетают, потому что становится светлее легче и совсем по-другому *** - Так. Ну и что он орёт? - Слышь, Черныш, в точности не скажу, но похоже нас напугался. - Чего ему нас бояться, мы ж знакомые. Целых два раза его не убили! - Действительно, с чего ему бояться, я ума не приложу. - ТЫ, ТРЁХНУТЫЙ, А НУ-КА ПРЕКРАТИ ТРЕПУХАТЬСЯ, КОМУ ГОВОРЮ!!! - Ээй, пострел, дак ты хотел с нашей Кхрыспеной потолковать или нет? Она встретить-проводить просила, чтобы ты опять где не надо не заплутал. - Смотри-ка, заткнулся. - Твоя нога больше не болит. Здорово, да? И у меня теперь столько глаз, сколько мне хочется, агась. Пойдём, растрёпа. Если только ты не хочешь тут остаться и ещё лет двести всем надоедать своими шаркающими шагами и хныканьем по закоулкам. Оно тебе надо? Ты хорошо старался. Ты со своей жизнью справился. - Вы давно умерли, - всё-таки замечает Лареш. - Да что ты говоришь. - То у вас только и болтовни, что за жизнь вечную, а чуть оно и оно - так сразу "умерли", - ворчит Чёрный. Какой интересный сон, понимает Лареш. Вот бы он не кончался. И они идут. Ларешу отчего-то больше не страшно. И когда ему протягивают почти прозрачный ломтик мтевки, Лареш не раздумывая отправляет его в рот. Ему хорошо, как не было уже давно. Как не было никогда.