Кровавая гортензия

- Аомине-кун, - Дайки зажимает телефон плечом слишком сильно и кривится, когда противный оглушающий писк проникает в ухо – каким-то образом он случайно нажал на цифру в всплывающем окне, - Ты сейчас где? - Э? Дома, - Аомине вытирает руки о влажное полотенце и снимает с плиты сковородку. Подгоревшая яичница не внушала особого доверия, хоть и выглядела вполне приемлемо. Никак не съедобно. За все двадцать восемь лет Дайки так и не научился готовить и уже был уверен, что его прокляли все боги за неизвестные ему грехи. – А что? - Ты когда в последний раз виделся с Кагами-куном? - М? Эм...Не знаю, месяц, что ли. Он, кажется, уезжал в Америку снова. – Мужчина присаживается на стул и сжимает край домашней футболки неосознанно – он врет. Нагло врет, потому что буквально неделю назад переписывался с Тайгой и не мог сдержать радостной улыбки, когда узнал, что тот скоро вернется в Японию. – Что-то случилось? – И от молчания Тецуи внутри все останавливается в предвкушении ответа, что-то подсказывает ему, что Куроко не просто так взял паузу. Он собирался с духом, а для друга это было настолько необычно, что Аомине тут же выдыхает: - Так, если он попал в аварию или... - Аомине-кун, успокойся, он жив и здоров. - Тогда что? – Дайки топает ногой по холодному паркету, прокалывает желток и видит отблеск редкого солнца в растекающейся желтизне. – Куроко, хватит тянуть кота за яйца. - Тебе пришло приглашение? - Какое? - На свадьбу. – И Аомине застывает. Мозг успевает среагировать быстрее, чем Куроко добавляет: - Кагами хочет жениться через две недели. - Ты шутишь? – Темные брови беспомощно изгибаются, и сердце стучит в горле, душит, дерет стенки, и изо рта с трудом вырывается стон. – Не смешно, Куроко. - Прости. Он хотел тебе сказать... – Но голос друга обрывается. Аомине роняет телефон и встает, просто потому, что все тело пронзает резкая боль. Ноги сводит судорогой, а легкие так резко и сильно сократились, что Дайки падает на пол в след за сотовым. Женится. Тошнота подступает стремительно, застилает глаза черными точками, и мужчина силится встать. Таблетки. Ему срочно надо принять таблетки, чтобы успокоиться. - Блять, где же они! – Хрипит он, шаркает свинцовыми ступнями и наощупь пытается найти красную баночку. Глаза жмурятся, когда челюсть сводит в болезненном спазме, и на руке, прикрывающей губы, ощущается вязкость. Аомине ошалелым взглядом смотрит на кровь и маленькие цветки гортензии. Такие отвратительные и грязные, почти прогнившие, с характерным коричневатым оттенком и липкими краями, но они все еще сладковато пахли. И от этого тошнило сильнее. [1] - Какого... – Дайки смотрит на них так, будто видит впервые и сжимается, когда от очередного кашля кровь с мелкими бутонами попадает на пол. Синие глаза наполняются страхом и непониманием, но Дайки каким-то образом собирает остатки самообладания и на ватных ногах заваливается в ванную. Руки промахиваются мимо маленького шкафчика и промазывают по раковине, оставляя на ней кровавый след. Ребра лихорадочно сжимаются, пытаются избавиться от лишнего, глотку обжигает кровью и кислотой, но мулат прикусывает губы, заставляя мутное пятно перед глазами преобразоваться в какую-никакую картинку. Крышка от баночки слетает слишком быстро и сильно, отлетает в ванную, и Дайки высыпает горсть в шершавую ладонь - все еще влажную, с подсыхающей кровью. Он не волнуется о передозировке, просто хочет, чтобы судороги прекратились, чтобы нос не чувствовал этот тошнотворный запах гортензий, и глотает все, запивая водой из-под крана. Она настолько холодная, что опаляет кожу лица, но это дает Аомине передышку. Возможность вдохнуть и скривиться вновь, когда на выдохе чувствуются теперь еще и лекарства. Он смотрит на свое отражение в зеркале и усмехается. Вот надо было влюбиться в парня – хотя, уже мужчину – и заболеть этой чертовой болезнью Ханахаки, блевать цветами и служить для них питомником. И ладно бы в какого-то дохляка, который хоть как-то да смог ответить на его чувства. Нет, Дайки всегда стремится отличиться. Даже в любовных предпочтениях, и выбрал самую худшую кандидатуру – его старого соперника, баскетболиста под два метра ростом, с развитым, подтянутым телом, ни хрена не нежными руками и членом между ног. Тут и шанса не было, что Кагами ответит, но Аомине упертый. Настолько, что готов умереть. Господи, как это глупо. Ничтожно. Безумно. Он хоть и не совсем отчаявшийся, но продолжает надеяться на лучшее. Что – ну, не знаю – на Кагами упадет горшок с цветами с какого-то этажа, хорошо так приложит по голове и повернет определенные извилины, отвечающие за чувства. Пусть Кагами хоть увидит, что Аомине уже давно к нему неравнодушен. Но Кагами тупой. Слепой. А Аомине гордый. Непрошибаемый. И если он решил, что сам не будет признаваться в чувствах, то так тому и быть. В комнате резко звонит телефон, катаясь от вибрации по полу, и Аомине вздрагивает – настолько он в последнее время уходит в себя, что шарахается уже от каждой мелочи. Это совсем на него не похоже. Он делает несколько шагов и останавливается на выходе из ванной. Ноги не гнутся, стали совсем деревянными, но, по крайней мере, держат его. Легкие наполнились прохладным воздухом. Руки все еще покалывало, но длинные пальцы сумели поднять сотовый и – не сразу – ответить на входящий. - Аомине-кун? С тобой все в порядке? – Тецуя говорит с неприкрытым беспокойством, и Дайки позволяет себе удивиться его непривычной эмоциональности. - Да, все в норме. – Мулат отводит трубку от губ и быстро прокашливается. - Ты не хочешь встретиться с Кагами? Вам стоит поговорить. - Может, позже. – Дайки смотрит на предплечье и замечает мелкие голубые цветки, прорастающие прямо из смуглой кожи. - Аомине, ты хоть немного беспокоишься о своем здоровье? – Женщина средних лет засовывает руки в карманы белого халата и хмурится, но Дайки видит, как та напряженно сжимает кулаки. - Раз я здесь, значит да. – Он замолкает, когда на лбу появляется еще одна складка, а ноздри доктора раздуваются от гнева. - Ты понимаешь, что можешь ласты склеить? Господи, ну что за идиот! – Она садится за стол, впиваясь взглядом в бумаги с результатами анализов мужчины, пробегаясь по ним раз за разом. И с каждым таким разом глаза ее теряли красочность. Когда же она подняла тяжелый взгляд на пациента, тот молча натягивал толстовку на широкие плечи. – Аомине, что случилось? – Дайки непонимающе хмурит брови. – Тот человек, которого ты любишь. Что с ним? - Он, - Аомине впервые мнется, как стесняющаяся школьница, признающаяся старшекласснику в чувствах, и не может сдержать усталый вздох, - он скоро женится. – Обсуждать личную жизнь для него, пожалуй, самое тяжелое. - Я тебе говорила не общаться больше с ним, даже не думать о нем! – Женщина хлопает по столу, стараясь прогнать излишнюю эмоциональность, но что-то еще с первого приема заставило ее проникнуться к этому бестолковому оболтусу. Когда он только пришел к ней и еще не понимал, что с ним происходит, что его ждет. – В твоих легких не просто засели цветы, все куда хуже. - И насколько? - Что ты знаешь о самих гортензиях? – Дайки морщится, хмурится и искренне старается вспомнить хоть что-то об этих цветах, но, честно говоря, его как-то не сильно волновало свое состояние. Тогда – когда он впервые стал чихать лепестками, мелкими, почти незаметными - он понял, что Кагами начал притягивать его еще сильнее. Сопротивляться обаянию становилось все трудней, хотелось уже не просто гонять с ним мяч, не только зависать по выходным, но и занимать все его время. Ему было достаточно того, что он оставался у парня в квартире, засыпал на чужом плече и слушал ругань, мол, «что за нежности, придурок?» или «хватит тусоваться у меня, найди уже себе девушку». Аомине не нужна была девушка, его вполне устраивало, что Тайга аккуратно клал его голову себе на бедро, позволял ночевать в праздники и наваливаться на большую теплую спину, когда Кагами готовился к экзаменам в универе. Это хватало. До недавнего времени. Теперь хотелось не просто касаться случайно чужой кожи, а царапать ее, водить пальцами по груди и рельефному прессу. Кусать губы Тайги, его уши, шею, ключицы – словно голодный волк, вылизать все. Сжимать, оставлять синяки и засосы. Ломать. Господи, у Аомине была такая извращенная фантазия, он уже поимел Тайгу во всех позах. Правда, его поимели куда больше. И когда Кагами смирился с тем, что Аомине все чаще стал пробираться под его кофты, Дайки посмел принять это за зеленый. В животе сразу затрепетали сотни, тысячи! бабочек, которые прогрызли все органы. Стыдно признаться, но он еще никогда не был так счастлив. Идиот. Блять, какой же идиот. - Аомине! – Женщина подскакивает и кидается к нему, а мужчина не понимает, что происходит. Он чувствует влагу под носом и ухмыляется – теперь еще плакать не хватало. Но когда рукав раздражает кожу грубой тканью, Дайки зависает. Это не сопли. У него снова пошла кровь. - Да что за... – Прежде, чем мулат делает что-либо еще, доктор чуть ли не запихивает салфетки ему в нос, и Дайки готов поклясться: если бы он не убрал ее руки от своего лица, эти салфетки застряли бы у него в глотке. Вновь вернулся сладковатый аромат. - Вот, возьми, - женщина дает ему стакан воды и какую-то пилюлю. – Это должно помочь на время. - Спасибо. - Гортензии очень прихотливые растения. Их крайне трудно вывести и взрастить, поэтому все необходимое для роста в твоем организме, они берут из тебя. – Она присаживается напротив на стул, пока Аомине отодвинулся на кушетке ближе к холодной стене – это неплохо отвлекало от ненужных мыслей. Мрачный долгий взгляд, впившийся в смуглое лицо, Дайки не радовал совсем. – Что еще хуже, гортензии растут кустами. Это тебе не простые цветочки, в твоих легких разрастается целый сад. А если бы ты соблюдал мои рекомендации, этого можно было избежать. - Подождите, вы же говорили, что у меня «занято» только сердце, - Аомине обрисовал кавычки в воздухе и выронил салфетку. Пару лепестков посыпались из ноздрей. - Корни оплетают твое сердце, и, если что-то с этим не сделать, они потянутся к печени. Твое время сокращается, Дайки. Если хочешь жить, тебя надо прооперировать, тогда... - Нет. – Аомине сжимает челюсть, отчего на висках вздуваются пульсирующие вены. – Просто дайте мне новые обезболивающие, остальное само уляжется. – И смотрит так непривычно жалостливо, что доктор поджимает губы. Она искренне хочет помочь Дайки, сохранить ему жизнь, но непрошибаемость пациента, которую она ознаменовала обычной недальновидностью, раздражала. - Только попробуй мне загнуться! Я тебе последний раз повторяю, держись от него подальше. - Хорошо, я постараюсь. Но разве он может? Может отдалиться от Кагами еще больше, когда между ними уже непреодолимая, бездонная пропасть. А он раньше этого не видел, думал, все налаживается, идет к своему логичному завершению с хорошей концовкой. Аомине высыпает пару бордовых капсул себе на руку и смотрит так долго, что уже успел запомнить мелкие изгибы пилюль, кривую букву «А» посередине и ощутить, как они липнут к коже, подтаивая. Они оказываются горькими, такими же тошнотворными, как и цветы, которыми он стал регулярно чихать. Все предплечье покрылось мелким ковром насыщенно синих цветов, и Дайки пришлось их спрятать за эластичным бинтом. Он пытался их сбрить, срезать, даже пестициды попробовал, но они прорывались сквозь поры сильнее, будто доказывая, что неизбежно покроют всего его: как внутри, так и снаружи. И это было ни хрена не красиво, как он читал в Интернете. Не было в этом ничего хрупкого или прекрасного. Возможно, со стороны так и могло показаться, но кожа под нежными лепестками зудела, краснела, из-за чего Дайки стирал ее до кровавых ран. Мужчина крепче обхватил кружку, подгибая ногу под себя – первые бутоны не так давно появились на икре, но еще не беспокоили. Аомине щурился, разглядывал их и мог поклясться, что видел, как распускается новый цветок. Он ощутил легкий укол и дернулся. Горячий кофе опасливо перекатился к другому краю, и единственная капелька упала на темные шорты. Сколько он уже так сидит дома? Пару дней? Взять на работе больничный было даже слишком просто, стоило непреклонному начальнику увидеть его проблему. Только тухнуть в четырех стенах Аомине не привык совсем. Пусть тело изнутри и разрастается цветами, и Дайки плюется ими, как чертов верблюд, он не собирается просто депрессовать из-за того, что какой-то балбес его не любит. Дайки хватает телефон и пишет короткое «Надо встретиться. Жду на площадке», накидывает легкую куртку на плечи, стискивает в руке шарф и скрывается за входной дверью. - Блять, Аомине, не мог придумать время получше? - Тайга переступает с ноги на ногу, хмурится, потому что в кроссовках холодно, и пальцы превращаются в куски льда. - Никто не заставлял тебя выряжаться. – Аомине прикусывает щеку с внутренней стороны, потому что не знает, что может показать его лицо, расслабь он мышцы. Как же глупо было надеяться, что одна встреча с Кагами может в нем что-то изменить. Губы сводило в болезненном спазме, они так и хотели расплыться в радостной, теплой улыбке, потому что Дайки не видел соперника уже целый месяц, и – твою ж мать – как он, оказывается, скучал. По этим странным бровям, алым глазам, смотрящим на него таким виноватым и недовольным взглядом. Как же давно Аомине не касался длинных пальцев, что сейчас отчаянно покраснели от холода и жалких попыток Кагами согреть их. Он так скучал, что готов был врезать Тайге прям сейчас. Хуком с правой приложить по скуле. Потому что Кагами, сука, не сказал ему о предстоящей свадьбе. - Прости, - красноволосый выдыхает это вместе с горячим паром и выпрямляется. Его плечи трясутся от холода, он то и дело стучит носком по бороздчатому асфальту, но не отводит прямой взгляд. – Я должен был рассказать тебе первым. - И почему же этого не сделал? – Дайки сжимает мяч руками. Его неровности особенно остро ощущаются из-за холода, и кажется, что они мелкими иглами впиваются в ладони. – Неужели я не достоин такой чести? – Мужчина усмехается, делая несколько первых ударов по площадке. - Прекращай, ты знаешь, что это не так, - Тайга разминает плечи, понимая все без слов. Легкая куртка летит куда-то в сторону, за ней – куртка Аомине и шарф. Между ними появляется ощутимое напряжение, и морозный воздух уже не колет легкие и щеки, он накаляется, электризуется. Кроссовки скользят по снегу, мяч разбрасывает его, словно метеорит, и освобождает дорогу для дриблинга. Аомине ведет мяч медленно, размеренно, будто пытается отпечатать их игру в голове, запомнить, как расслабляются мышцы Кагами, как складка меж темных бровей исчезает, а дыхание выравнивается – Тайга сосредоточен, полностью в игре и даже не реагирует, когда мимо площадки проезжает машина и неожиданно сигналит. Блять, это просто охрененно, думает Аомине и не может сдержать оскала. Такой Кагами его заводил, заставлял живот сладко скрутиться в тугой узел, а пальцы сладко подрагивать. У Аомине всегда было хорошее воображение, но что-то сегодня оно слишком разыгралось, подкидывая одну картинку развратнее другой. Он даже не заметил, как Тайга выбил у него мяч. - Что такое, Аомине, теряешь сноровку? – Мужчина вскидывает бровь. - Размечтался. – Дайки отгоняет пошлые мысли, вливаясь в игру. Это отличный шанс избавиться от всего того дерьма, что у него успело накопиться, и грех таким не воспользоваться. - Ты так и не научился играть. - Заткнись, - Кагами дышит тяжело, упирает руки в колени и сгибается пополам. Пот градом течет по вискам, и Аомине видит, как белесый пар исходит от чужого тела. Он поднимает куртки, отряхивает их от слоя снега и кидает Тайге свою. – Ты ничего не попутал? - Моя теплее, да и я не так сильно разогрелся, - на чужую ухмылку Кагами только закатывает глаза. – Мне вот что интересно. – Мулат протискивает руки в рукава и поднимает ворот, который сохранил тонкие нотки чужого парфюма и зимний холод. – Ты понимаешь, что свадьба – это серьезный шаг? Ты действительно любишь ее? Во рту жестко пересохло, и язык прилипает к небу. Дайки не замечает, как сжимает руки в кулаки и скрывает их за красной тканью рукавов. Он знал, что Кагами ответственный – порой даже слишком – и вряд ли принял такое решение необдуманно, но Аомине все же надеется. Надеется на тот тупой горшок с цветами, на какое-то сверхъестественное чудо, и сжигает себя изнутри. - Это непросто, - вздыхает тот и вжимает голову в плечи, оставляя видимым только нос и любимые алые глаза, которые, словно у провинившегося ребенка, косятся куда-то в сторону. Кагами не стоит знать о том, что Аомине находит это очень очаровательным. – Но это точно. - Ясно. Аомине больше не находит, что сказать. Не может же он переубеждать Тайгу бросить девушку и эту глупую затею, потому что он, видите ли, умирает от неразделенной любви. Им уже по двадцать восемь, и пора бы прекращать жить юношескими мечтами, цепляться за прошлое и наивно полагать, что они смогут и дальше поддерживать такие отношения: Дайки больше не завалится в квартиру Кагами, когда ему захочется, не позовет погонять в баскетбол. Потому что за свадьбой последует рутина, ребенок... - Аомине? Мужчина морщится – под носом опять мокро – и не дай бог, это снова кровь. Только не перед Кагами. Он отворачивается и трет губы рукавом красной куртки, напрочь забывая, что это – вещь Кагами. - Сука, да останавливайся же! – Шипит он, и ловит цветки руками, не давая ни одному лепестку упасть на асфальт. Однако их слишком много, ладонь быстро наполняется кровавой синевой, и Аомине перестает слышать соперника – сердце от адреналина стучит в горле, висках, и все тело пульсирует, перекрывая любые звуки. - Аомине! – Кагами сжимает плечо друга и разворачивает. – Аомине?! - Мне надо... – Дайки теряется, замечая ужас в родных глазах. Ему хочется сбежать, исчезнуть, чтобы не видеть Тайгу. Ноги уже сами делают несколько неуверенных шагов, но Кагами держит крепко, не позволяя уйти слишком далеко. – Я...Это...Как бы... - У тебя Ханахаки? – Тайга придерживает его, гладит по спине медленно, успокаивающе, но Аомине прекрасно понимает, что его руки дрожат. Он так волнуется? Ну, наверное, потому что у его соперника из носа хлещет кровь с лепестками, а легкие сжимаются так, что Дайки начинает задыхаться. – Что я могу сделать? - Свалить, - хрипит тот и оседает на пол. Мужчина хватает воздух ртом и заходится кашлем. Тяжелым, гортанным, с знакомыми ему кровью и целым соцветием. А вот это уже не просто плохо, а пиздецки хуево, думает он и смотрит на цветок. Он успевает удивиться, как необычно и, может, чуть-чуть красиво смотрятся кровавые цветы на белоснежном снегу, но перед глазами мелькают холодные руки Тайги. Он что-то говорит, а у Аомине разрываются органы. Он сжимает его ладонь. Наверное, слишком сильно – Кагами шипит, но все еще гладит его по спине, говорит что-то про скорую дрожащим голосом и – блядство – Аомине так хочется засмеяться от нелепости поведения друга, однако перед глазами темнеет резко, а чувства притупляются. - Аомине, придурок! ... ____ [1] Т.к. у Аомине давно не было таких приступов, это, скорее, остаточное явление с прошлого раза. В дальнейшем цветки свежие и красивые. Относительно.