Кровавая гортензия

- Да, прости, я не приду сегодня, - Кагами наматывает круги, прижимает телефон так близко к уху, что тот начинает потеть, и экран соскальзывает куда-то вниз. Это раздражает, и Тайга, рыча, выдыхает. – Нет. Это очень важно. – Он слушает длинный монолог от своей девушки и останавливается напротив зеркала. Оно все перепачкано, где-то даже отпечаталась целая здоровенная ладонь, но Тайга прекрасно видит свои покрасневшие глаза, выделяющиеся круги под глазами и такое уставшее лицо, что ему становится жалко самого себя. Мокрые кроссовки шлепают по начищенному полу в туалете больницы, оставляют мутные следы и заставляют Тайгу подгибать промерзшие пальцы ног. - Я не могу сейчас просто уйти. Ты его даже не видела. Он... – Тайга морщится, когда перед глазами всплывает искаженное болью лицо Аомине. – Крис, у него был приступ. Он цветы выкашливал! – Внутри все сжимается, когда собственный дрожащий голос отражается от стен и возвращается к нему, проникает под черепную коробку и будоражит мозг. Кагами искренне верил, что сам там кони двинет от страха. - А если бы Аомине задохнулся от цветов или... или...блять, я не знаю, его сердце разорвалось!? – Мужчина делает очередной круг и усталость мигом сменяется на гнев. – Не говори мне успокоиться! - Тайга, - раздается на том конце провода. Тихо, с какой-то потаенной обидой и страхом. Это бьет отрезвляющей пощечиной, и Кагами беспомощно изгибает брови. Голова, наполненная пугающими мыслями, проясняется всего на миг, чтобы выдать скомканное: - Не жди меня. Я буду здесь, пока он не очнется. – Он дожидается короткого и сухого «ладно», и прячет сотовый в задний карман брюк. Тошнота подкрадывается незаметно, ему жутко душно и кажется, будто все тело зажали в тиски. Он умывается раз. Два. Набирает в ладони, которые недавно отмывал от чужой крови, холодной воды, и молится, чтобы с Дайки было все в порядке. На площадке он выглядел так, словно уже готов был отдать Богу душу, и Кагами – с немалым трудом – но готов признать, что смерть друга, соперника и просто хорошего человека не сможет пережить. Как бы нелепо это не звучало. Длинный коридор растягивается, мутнеет где-то в конце, и такие редкие пациенты расплываются в непонятные массы, сливаются с белыми стенами. Кагами впервые чувствует такое странное одиночество. Он сжимает в руках куртку и присаживается на стул. От тишины звенит в ушах. Кагами проверяет время каждые несколько секунд – они перетекают в минуты, час... - Кагами-кун? – Мужчина вздрагивает, инстинктивно стискивает черную куртку Дайки и поднимает удивленный взгляд на девушку. – Как он? - Сацуки? Как ты?.. - Мне позвонила его доктор, - Момои присаживается рядом и сжимает руки в замок, - как так вышло, что ты женишься? Я думала, вы... – Она ловит непонимающий взгляд Кагами, щурится и читает в алых глазах переживание. Чтобы она сейчас не говорила, Тайга вряд ли воспримет это здраво – в нем будут говорить эмоции. – Что случилось? - Мы просто сыграли. Минут...Я даже не считал, прости. – Девушка кладет ладонь на его предплечье и едва качает головой, словно говоря «это не твоя вина». – А потом у него вдруг начала идти кровь из носа с... – Мужчина хмурится, пытается вспомнить название цветов, но в голове такая каша, что кроме «просто выживи, придурок», ничего нет. Хоть он и сидит с Сацуки, в данный момент он где-то там, с Аомине. - ...гортензии. – Девушка поджимает губы. – Это очень плохо. - В смысле? - Дай-чан тебе ничего не говорил? Кагами-кун, Дай-чан уже два года болеет ханахаки. В его организме растут гортензии. – Момои потупляет взгляд, упирает его куда-то в пол и не видит, как крепко прижимает Кагами к груди чужую теплую куртку. – Они растут большими такими шариками, поэтому считаются одними из самых опасных. Удивительно, что он вообще так долго держится. – Добавляет она, и роняет первую слезинку. – Они начали расти... - она запинается, прикусывает язык, старается продолжить, но Кагами видит, как ей страшно, как бледные пальцы начинают дрожать и стискивают темную ткань штанов. Домашних. Она выбежала из квартиры в домашних штанах, наверняка все бросила и помчалась прямо в больницу. – На его теле начали появляться цветы, а это уже почти конец. Момои тянет ноги к груди, пряча в них лицо, и задыхается от слез. Осознание того, что Дайки может умереть, посетило ее слишком резко и болезненно. - Нет. Нет-нет-нет, Сацуки, Аомине не такой слабак, он выберется! – Девушка поднимает на него заплаканные глаза и поджимает губы. Ей так хотелось врезать Кагами. Пусть это будет слабо, и вряд ли маленький кулачок вставит мозги двадцативосьмилетнему дылде на место, но она лишь обнимает себя руками и впивается ногтями в кожу. - Дай-чан прав, ты – придурок, Кагами-кун. - Но неужели действительно ничего нельзя сделать? – Мозг лихорадочно ищет варианты, любые пути, которые помогут спасти Аомине жизнь. – Подожди! А как же его неразделенная любовь! Может, мы сможем поговорить с ней, убедить там. – Кагами воодушевляется, чувствуя, как адреналин от радости наполняет тело и придает сил, пока Сацуки буквально не обрывает эту радость на корню своим жестким, безэмоциональным и колючим: - Это ты. - Что? – Кагами глупо моргает и застывает. Он точно слишком устал, потому что ему показалось, что... - Его неразделенная любовь. Это ты, Кагами-кун. - Блять, Сацуки, убери от меня свои апельсины. – Аомине кривится, отталкивая пластмассовую коробочку со страшным блюдом, от которого живот выворачивает наизнанку. Даже то, что дают ему в больнице вкуснее, чем апельсины Момои в каком-то булькающем соке. И как кто-то вообще способен приготовить подобное? - Дай-чан, тебе нужны витамины! – Бухтит она, присаживается на стул и выуживает откуда-то ложку. – Доктор сказал, что твоему организму надо восстановиться. Так что ты съешь у меня их все! – Она запихивает целую дольку с жижей в рот Аомине. Мужчина жмурится – сок кислый, жжет язык и глотку, но он мужественно проглатывает это нечто. – Вот, молодец, теперь еще одну. – И Сацуки с такой силой пихает блюдо, что задевает зуб баскетболиста, проталкивает не только апельсин, но и саму ложку, отчего Аомине давится, кашляет, прикрывая рот рукой. - Твою мать, Сацуки. – Мулат хмурится, злится. Он устал, его легкие едва справляются с остатками лепестков, которые ему чуть ли не лопатой выгребали, и терпеть насилие со стороны подруги он точно не собирался. – Да что с тобой такое? Дайки замирает, забывая, что хотел сказать дальше. Он опускает руку на больничное белье и не знает, как реагировать на слезы Момои. Она практически никогда не плакала при нем, а он и не учился ее утешать. - Эй, Сацуки. - Ты - козлина, Дай-чан. Подонок, безмозглый, задавить тебя мало, - она старательно вытирает слезы, шмыгает носом и искреннее пытается успокоиться, но, когда Аомине касается ее рукой, покрытой лазурными цветками, слезы начинают лить с новой силой. – Ну почему? Почему ты выбрал именно Кагами-куна? Ты же знал, что будет трудно. Ты осознавал, что большая вероятность того, что он не ответит? - Да, прости. – Он мягко гладит ее по розовым волосам и приподнимает уголки губ в легкой улыбке. Он знал это с самого начала, как только почувствовал жар от прикосновений Кагами или когда он начал рвать цветами, стоило Тайге начать с кем-то встречаться. Он прекрасно понимал, что шансов у него мало, потому что в партнеры красноволосый выбирал себе только девушек, а разговоры про отношения с противоположным полом ничего не дали. Кагами как-то отвечал уклончиво, потом посылал его, а после говорил, что «я не пробовал, и, надеюсь, не попробую». И даже не представлял, что для Аомине он резал по живому. - Но я не могу просто так взять и разлюбить его. - Ты должен, Дай-чан, - Момои опускает голову на больничную кровать, прячась в белоснежном белье, будто пытаясь скрыться от всех проблем, связанных с любимым, родным человеком. – Доктор сказал, что скоро даже операция не поможет. Они просто не смогут вырезать корни, не задев сердце. - Это правда? – Рука Аомине так и каменеет в воздухе. Синие глаза впиваются в лицо Тайги, замечая в нем яркие изменения – легкая щетина покрыла подбородок, на щеках были видны отпечатки от белья или куртки, а волосы находились в таком беспорядке, что его даже творческим язык не повернется назвать. – Аомине, это правда? Дайки забыл, как дышать. Показаться Кагами таким: слабым, открытым и болезненным – неприятно. Он ненавидит обсуждать личное, то, что его беспокоит, а что уж говорить о демонстрации. Аомине хочется убедить себя, что это – просто плохой сон, в крайнем случае – притвориться, что Кагами обознался. «Изуродованная» рука дергается, почти успевает спрятаться под простынь, но Тайга уже успел заметить цветы. Он неотрывно смотрит, как Дайки мечется, думает, хмурится, будто решает что-то для себя, а потом почти шепчет: - Сацуки, оставь нас ненадолго. - Но... – Аомине смотрит слишком выразительно, всем видом пытаясь показать, что с ним все будет хорошо. Это просто разговор. Кагами переступает с ноги на ногу. Они остались одни, и в воздухе ощутимо проступает неловкость, от которой мозолистые пальцы мужчины начали подрагивать. Тайга подходит ближе и присаживается на стул, где до недавнего времени сидела Момои. Он пытается заглянуть в – казалось бы – знакомые глаза Дайки, только тот упрямо отводит их в сторону. Да и глаза, оказывается, не такие родные. Он совсем ничего не знал о Дайки. Ни о его чувствах, ни о страданиях, а ведь все было так очевидно, что Кагами сейчас сам не может понять, почему все это время был слеп. Может, он хотел не замечать особого отношения Аомине? - Прости. - В последнее время ты только и делаешь, что извиняешься. - Посмотри на меня. – Дайки сжимает белую ткань в кулаке, но взгляд так и не открывает от хмурого неба. – Аомине. - Ты знаешь? – Обрывает его мужчина, и ощущает, как сердце замирает в предвкушении ответа. - Ты о твоей болезни? Или о том, что я – тот, из-за кого ты сейчас здесь? Почему ты не сказал раньше? Кагами кладет большую ладонь поверх пальцев Аомине и слегка сжимает их – они холодные, тонкие и жесткие, но отчего-то кажутся не менее совершенными, чем аккуратные пальчики у девушек. Он ведет подушечками выше, хочет обхватить темное запястье, но поражается, когда Дайки грубо вырывает руку и обжигает его взглядом, смотрит как-то даже с недовольством и злобой. - И что было бы, Кагами? - Тайге кажется, что, если бы Аомине мог, он ушел бы в другой конец комнаты. – Ты влюбился бы в меня? Не смеши. - Я не знаю. – Честно отвечает мужчина и вновь берет чужую руку, осторожно касается синих лепестков, отмечая их нежность и легкую, приятную шершавость. – Но этого можно было бы избежать. - Блять, Кагами, не строй из себя жертву. – Дайки брыкается, пытается скинуть с себя горячие руки, оставляющие на остывшей коже настоящие ожоги, но Кагами, словно пиявка, вновь и вновь касается его, и от того, как мягко он ведет пальцами, Аомине хочется выть. – Мне не нужна твоя жалость. - Жалость? - Ты думаешь, я не вижу? Ты считаешь себя виноватым, коришь себя за то, что я заболел ханахаки, и теперь из жалости сидишь передо мной и страдаешь херней. Если тебе станет легче, это мой выбор, так что не надо строить такую мину и свали в туман, пока я не помог тебе. Мне должны поменять капельницу. - А если правда мне раскрыла глаза? – Кагами вскидывает брови, замечая, как приподнимаются в жутком оскале чужие губы. – Если я тоже стал чувствовать к тебе что-то? - Да ты, я гляжу, бессмертный. – Аомине приподнимается - в глазах бушует яростный огонек, испепеляющий Тайгу. – Ты думаешь, я настолько тупой, что поверю в этот бред? - Так трудно? - Ну, сука, - Аомине хватает Кагами за футболку и притягивает к себе, встряхивая. Он сжимает челюсть, хочет послать Тайгу так далеко и надолго, но ни одного слова не хватит, чтобы выразить тот гнев, что кипятит кровь, застилает пеленой глаза и сводит кулаки. – Ты... - Что вы тут устроили? – Медсестра оказывается рядом неожиданно. Она протискивает стройные руки меж двумя вздымающимися грудями и силится растолкать их. И хоть ее попытки – лишь жалкие потуги, Дайки отталкивает мужчину и со всей ненавистью, на которую только сейчас способен, шипит: - Только попробуй засветиться тут своей рожей. Обидно. Так обидно, что Кагами воспринимает его чувства несерьезно, как какую-то мелочь. Правда ему глаза раскрыла? Что-то начал чувствовать? Блять, это даже не смешно. Если бы Кагами и начал «что-то чувствовать», ему не нужно было бы признание Аомине или его болезнь. Любовь зародилась бы сама, была бы искренней, окрыляющей. А получать симпатию или страсть, основанную на вине? Сочувствии? Это низко. Противно. - Аомине-кун, ваша нога, - Дайки опустошенно вздохнул и глянул на икру. На ней зацвели новые бутоны, вызывая дикий зуд. – Я принесу вам лекарства. - Ты опять идешь к нему? – Девушка останавливается в коридоре, наваливается на косяк и скрещивает руки под грудью. Ее тонкие брови сходятся на переносице, и глаза смотрят так недовольно, словно Кагами – нашкодивший ребенок, которого она должна отругать. – Тайга, это... - Не начинай, - мужчина пытается втиснуть ногу в ботинок, но она не проходит из-за плотной шнуровки. Он ослабляет черные веревки дрожащими пальцами – все еще не заходит. Тайга давит сильнее, злится и сам не может понять, почему: из-за того, что руки дрожат или что ему дико страшно. Аомине уже пять дней валяется на койке, пьет гребанные таблетки, отравляющие в нем цветы и, следовательно, организм. А все из-за него... Из-за его глупости и наивности. - Ты его любишь? – Кагами застывает с другим ботинком и опускает взгляд еще ниже, на свою часто вздымающуюся грудь. – Тайга, скажи честно. - Если бы это было так, его бы уже давно не было в больнице. – Он слегка разворачивается к девушке, смотря прямо в ее изумрудные глаза. – А меня здесь. - Тебя и так здесь уже нет. – Она присаживается рядом, за его спиной, и протягивает тонкие руки, оплетая чужой торс. - Крис, пожалуйста, - Тайга кладет свои руки поверх ее. – Он мой старый друг. Он, - Кагами запинается, кусает язык и впервые за эту неделю говорит со всей искренностью: - Он дорог мне. - Настолько, что ты решил отменить нашу свадьбу, - вздыхает Кристин, отпуская его. Она подает ему куртку – ту самую, красную, которую Кагами отстирывал вручную, обматывает вокруг его шеи шарф и невесомо целует в подбородок, становясь на носки. – Надеюсь, он того стоит. Кагами молча кивает, сжимает телефон в кармане и выходит из квартиры, ощущая на спине тяжелый взгляд девушки. Лифт едет медленно, скрипит и подрагивает, будто хочет оборваться и утянуть Тайгу в самый низ. Женщина – с глубокими морщинами и пробивающейся редкой сединой – немного вытягивается, заглядывает Кагами в глаза и хмурится. - Молодой человек, у вас все в порядке? - Э...Да, - Тайга вжимается в стенку кабинки и не может понять, что на соседку нашло. - Хорошо. А то у вас такое лицо, точно кто-то умер, - бухтит она себе под нос, думая, что Тайга ее не слышит. Но сердце отзывается одинокой трелью и застревает меж ребер. Его сдавливают, сжимают. Больно. - Как выписался? – Кагами сжимает край двери, ноги слегка подгибаются – Аомине не просто какой-то простудой заболел, а ханахаки. Да он кони может двинуть в любой момент. - Да. Аомине Дайки выписался вчера вечером по собственному желанию. – Медсестра стаскивает с подушки наволочку и пожимает плечами. - Разве это разрешено? - Молодой человек, мы никого тут против воли не держим. Это - больница, а не тюрьма. Тайга шипит, едва сдерживается, чтобы не пнуть стену, но быстро благодарит и выбегает из палаты. Ноги деревенеют, каменеют, и Кагами удивляется, как он вообще может ходить. Выписался? Да кто ему разрешил? Раз уж Кагами несет на себе часть ответственности, то Дайки, как бы ему не хотелось, должен был хотя бы известить его. Смс-ку написать, что ли. Но нет! Он же скрытный, в партизаны заделался, долбоеб! - Ты где? – Кагами останавливается, чтобы перевести дыхание и сжимает телефон с силой, норовя его сломать. Вместо ответа Аомине сбрасывает, оставляя после себя короткие гудки. С гнусным шипением Тайга набирает вновь, слушает дебильную мелодию, подобранную оператором, и как только та замолкает, буквально кричит: - Если ты, говнюк, сбросишь снова, я тебя... - Что ты хочешь? – Ленивый голос Дайки распаляет сильнее, заставляя скрипеть зубами и стирать их в порошок. - Ты какого хера не в больнице? Я знал, что у тебя баскетбол головного мозга, но надеялся, что там не одна извилина! Ты понимаешь, что можешь загнуться, если за тобой не будут присматривать? – Тайга широкими шагами минует коридор, игнорируя заинтересованные взгляды других пациентов. В данный момент все, что имеет для него значение – упрямый Аомине, который решил забить на себя совсем. - Заткнись, ты не моя мама. - Аомине, - рычит Кагами и открывает дверь слишком резко, сильно. Слышится какой-то грохот, а потом и чья-то ругань. Тайга теряется, чуть не роняет телефон, когда пытается помочь парню, сбитого им же, подняться. – Боже, простите. - Калечишь людей? Почему я не удивлен, - хрипло смеется Дайки, и Кагами честно старается разозлиться вновь, но не может. Он так редко слышит смех Аомине, что забыл, что мулат – тоже человек. – Кагами, я выписался, потому что не люблю больницы. Мне дали новые лекарства, они, кажется, помогают, так что и смысла находиться там я больше не вижу. - Ты ни в чем смысла не видишь. – Мужчина окончательно успокаивается, делает глубокий вдох. Мороз сводит пальцы на руках, кусает щеки и нос, и глаза щиплет. Они ужасно слезятся. – Ты где? - Дома. Сегодня суббота, могу и отдохнуть. – Тайга слышит, как гремит посуда и шумит вода. В голове тотчас же вырисовалась картинка Аомине, нелепо хозяйничающего на кухне, и от этого становится как-то смешно и легко. - Я приеду. - А ты не охренел? - Ты наверняка так и не научился готовить. Дай хоть удон приготовлю или фунчозу. - Только если будет прям «пальчики оближешь». – Кагами не может сдержать мягкую улыбку. - Аомине, ты такой ребенок. - А ты такой идиот. Тайга прячет сотовый и бредет к остановке. Если он не ошибается, недалеко от дома Дайки есть неплохой круглосуточный. Кагами кусает губы, жует, сдирает зубами кожицу, даже не понимая, что делает. Мысль о том, что угостить Аомине – лишь предлог, чтобы увидеться, чтобы убедиться, что тот в порядке, кажется безумной и неправильной. От нее внутри все скребет, сжимается, но он не может просто вернуться домой и спрятаться. Сбежать от осознания того, что в нем все же что-то меняется. Он обязан проведать Дайки. Хотя бы просто, чтобы успокоить себя.