Дневник Франческо Стоуна

Спускаясь вниз, я заглядываю в гостиную, вспоминая, как Дэвид играл на рояле. С тех пор столько всего случилось. У меня открылись глаза, я понял, что он неспособен любить — ни принимать любовь, ни отдавать её. Осуществились мои худшие страхи. Как ни странно, я ощущаю освобождение. Боль так сильна, что я отказываюсь её признать. Все мои чувства онемели. Я словно наблюдаю со стороны за драмой, совершающейся не со мной. Встаю под душ, тщательно моюсь. Выжимаю жидкое мыло на руку, ставлю флакон на полку, тру мочалкой лицо, плечи… снова и снова, и простые, механические движения рождают простые механические мысли. Выйдя из душа, я быстро вытираюсь — голову я не мыл. Надеваю джинсы и чёрную толстовку. Никакая другая боль не может отвлечь от разбитого вдребезги сердца. Я вспоминаю его слова у особняка… «Я тебя люблю… «. На глаза набегают слёзы. О нет… добрые старые времена, когда в моём сердце ещё жила надежда. Я поднимаю глаза. Из зеркала на меня смотрит бледный призрак. Растрепываю волосы, не обращая внимания на опухшие от слёз веки. Подсознание одобрительно кивает — ему не до попреков. Трудно смириться с тем, что твой мир обратился бесплодным пеплом, а надежды и мечты безжалостно растоптаны. Нет, я не стану сейчас об этом думать. Глубоко вдохнув, я иду в большую гостиную. Дэвид разговаривает по телефону. — Что-что он сказал? — кричит Дэвид в трубку, заставляя меня подпрыгнуть. Дэвид поднимает глаза и впивается в меня задумчивым мрачным взглядом. Он коротко бросает трубку и отключается. Я подхожу к дивану, чтобы взять рюкзак, старательно делая вид, что не замечаю Дэвида. Вытащив тёмно-синюю толстовку, кладу её на комод, рядом с ключами от машины Волфа. Когда я оборачиваюсь, он смотрит на меня с нескрываемым ужасом. — Я хочу вернуть тебе деньги за толстовку. — говорю я тихо и спокойно… Невероятно, я сам себя не узнаю. — Франческо, прекрати, эти вещи принадлежат тебе.— говорит он изумленно. — Пожалуйста, забери их. — Нет, Дэвид. — Франческо, будь благоразумнее. — Благоразумнее? ЕБАЛ Я В РОТ ТВОЁ «БЛАГОРАЗУМНЕЕ»! — кричу я, но потом быстро остываю. Дэвида трясёт… — Ты хочешь сделать мне больно? — Нет… Я хмуро смотрю на него. Конечно же, нет, ведь я люблю его… Чёрт! — Нет, не хочу. Я просто защищаю свой покой… — говорю я еле слышно. Потому что я не нужен тебе так, как нужен мне ты. — Пожалуйста, Франческо, не уходи от меня… Я беру толстовку и кидаю её в мусорное ведро. Раз не хочет по хорошему, то будет по плохому. Не улыбнувшись, он поворачивается и шагает в кабинет. Я бросаю последний взгляд на картины — абстрактные, безмятежные, холодноватые… да просто холодные, в самый раз для него. Глаза обращаются к роялю. Боже, если бы тогда я промолчал, мы занялись бы любовью прямо на нем. Нет, не любовью, мы бы трахнулись, всего лишь трахнулись. А мне бы хотелось заниматься любовью… Настоящей любовью… Он возвращается и протягивает мне деньги. — Это деньги за толстовку. Если захочешь, можешь купить за них что то другое. Я игнорирую его предложение, оборачиваюсь и вижу Мортимера в неизменном, как всегда безупречном костюме. — Спасибо Мортимер, я сам доберусь до дома. Я снова оборачиваюсь к Дэвиду и замечаю в его глазах еле сдерживаемую ярость. — Ты решил во всём мне перечить? Я снова молчу. Дэвид в отчаянии закрывает глаза и проводит рукой по волосам. — Пожалуйста, Франческо, позволь хотя-бы Мортимеру отвезти тебя домой. — Я подгоню машину, мистер Стоун, — с нажимом говорит Мортимер, Дэвид кивает ему, и, когда я оборачиваюсь, Мортимера и след простыл. Я смотрю на Дэвида. Нас разделяют четыре фута. Он шагает ко мне, я инстинктивно отступаю назад. Он останавливается, боль в его чёрных глазах почти осязаема. — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Тихий голос полон мольбы. — Я не могу остаться. Я знаю, что мне нужно, но ты не можешь мне этого дать, а я не в состоянии дать то, что нужно тебе. Дэвид снова шагает ко мне. — НЕ ПОДХОДИ! — Я отстраняюсь. Я не вынесу его прикосновения, я просто умру, если он ко мне прикоснётся. Схватив рюкзак, я выхожу в вестибюль. Дэвид следует за мной на безопасном расстоянии. Он нажимает кнопку лифта, двери открываются. Я шагаю внутрь. — Прощай, Дэвид. Молчание… Волф выглядит совершенно убитым, человек, преодолевающий мучительную боль, — и такие же чувства раздирают меня изнутри. Я отвожу глаза, преодолевая искушение утешить его. Дверь лифта закрывается, увозя меня во внутренности цокольного этажа и в мой персональный ад. Мортимер открывает дверцу, я забираюсь на заднее сиденье и старательно прячу глаза. Меня душит стыд. Я потерпел полное поражение. Дэвид Волф изменил мне с Николь Джонсон… Отчаянно, я пытаюсь не разреветься. Мы движемся к Сороковой авеню, невидящими глазами я таращусь в окно, и постепенно до меня начинает доходить абсурдность того, что я сделал. Чёрт, я ушёл от него. От единственного парня, которого любил. Единственного парня, бывшего моим любовником. Я всхлипываю, и из носа текут сопли. Слезы катятся по щекам, я лихорадочно пытаюсь вытереть их рукой, роясь в рюкзаке, в поисках платка, чтобы высморкаться. На светофоре Мортимер, не оборачиваясь, подаёт мне платок. Я благодарен ему за сдержанность. — Спасибо, — бормочу я. Это маленькое проявление сочувствия становится последней каплей. Я откидываюсь на спинку роскошного сиденья и даю волю слезам. Когда я прибыл домой, то квартира казалась чужой и неуютной. Я прожил здесь всю свою жизнь… В гостиной сидят родители. — Франческо! — мама бросается на меня с объятиями и слезами. — Где ты был?! — Сынок, присядь… — перебивает маму отец. Я медленно плетусь к дивану и сажусь на край. Мама вышла на кухню, видимо она хотела специально оставить нас наедине. — Мама мне всё рассказала… О твоей ориентации и твоих отношениях с наследником фирмы… Что?! Не может быть… Она же обещала… Еще одно предательство? — Не злись на маму… Она не хотела говорить… Но после того как ты пропал, она сильно изпереживалась и всё мне рассказала. Поверь, я не осуждаю тебя за это… Но я не понимаю, почему ты ушёл из дома и не отвечал на звонки? Это как-то связано с твоим бойфрендом? Я снова начал плакать и папа обнял меня. Впервые в жизни, мы с ним хорошо говорим по душам. Я рассказал ему всё с самого начала до самого конца. Отец вздохнул. — Знаешь, я бы посадил за решётку этого ублюдка, но понимаю что твои чувства ещё не остыли к нему, потому не стану этого делать… Ты правильно сделал, что ушёл от него… Затем, он достает мой дневник… О господи… Неужели он прочитал его? — Прости сынок, мы с мамой посмотрели твои записи… И знаешь, после твоей истории… Я бы посоветовал тебе избавиться от дневника… Если ты это сделаешь, то тебе на душе станет легче, и ты забудешь Дэвида Волфа… Он прав… — Пап, спасибо тебе большое… Я очень люблю тебя и маму. — Мы тоже любим тебя, каким бы ты не был. Ты- наш сын, ты-Франческо Стоун. Я вытираю слёзы. Накинув парку, и захватив спички, выхожу на улицу с дневником. На этот раз, родители уже не переживали. Я включил на смартфоне песню Him&I- G-Eazy&Halsey. Я хотел сжечь дневник в укромном месте. По дороге, я вспоминал все хорошие моменты с Дэвидом Волфом и мысленно провожал их. Вспомнил как он смотрел на меня, когда я ел банан… Вспомнил наш первый диалог в автобусе, когда я упал перед ним. Наш первый поцелуй после вечеринки, где я сильно напился. Наш первый секс, наши прогулки… Теперь это всё в прошлом… Спрятавшись между двумя домами, я нахожу бак, кидаю туда свой дневник, заливаю его горющей жидкостью, которую нашел там же, и достав спичку, поджигаю её, а затем плавно кидаю в бак. Мой дневник горит… Я мысленно прошу у него прощения… Все страницы превращаются в пепел… Я ассоциирую их со своими моментами из жизни с Дэвидом. Больше нет… Больше не больно…- внушаю я себе. Постояв ещё минут пять, я возвращаюсь домой и иду прямиком в свою комнату. Я со злостью сдергиваю с шеи цепочку, которую подарил мне Дэвид когда то и кидаю её в окно. Господи, что я наделал? Не сняв обуви, падаю на кровать и вою от боли. Боль невыносима, физическая, душевная, метафизическая, она везде, она проникает в костный мозг. Это настоящая скорбь, и я сам навлёк её на себя. Свернувшись калачиком, сжимаю в руках носовой платок Мортимера и предаюсь своему горю…