Окно в новую жизнь

Жизнь преступника — это вам не ягоды-малинки. Ну, по большему счету. Разумеется, у тебя есть деньги. Много. Еще наркотики и алкоголь. Телки. Жизнь никогда не бывает скучной. Ты постоянно в движении, постоянно что-то творится. Но при этом ты изгой и не можешь даже элементарно в магазин сходить, книжку в библиотеке взять. Тебя все знают. Твое лицо — красная тряпка для полиции. Ты живешь, будто затворник, выходишь из берлоги только ночью и стараешься делать это как можно реже. Та ли это свобода, о которой можно мечтать? Алишер бежит так долго, что рано или поздно перестает чувствовать ноги. Кажется, будто те становятся одним целым с рыхлой землёй и асфальтом, о который стукаются лакированные ботинки. Не самый лучший вариант обуви, когда ты убегаешь от полиции. Но он был застигнут врасплох. В тот самый момент, когда уже разделся по пояс и раздвинул аппетитные ноги крайне наглой и прилипчивой потаскухи, которая, видимо, была лишь приманкой. В таком случае, понятно, почему она так сильно желала уединиться с преступником. Он думал, что все дело в красоте, когда как на самом деле в тот момент, когда они заперлись в комнате, патруль уже выехал к ним. Это все телки такие продажные шлюхи, или только ему так везет? Легкие начинают адово гореть, каждый вдох дается с трудом. Кожу колет от холода, перед глазами темнеет. В рот Алишер ебал этот спорт, он никогда им не занимался, но, видимо, очень зря. В левом ухе громко пищит сирена, полицейские машины проезжают мимо. Парень прячется за высотным зданием, забивается в самый темный угол и лихорадочно пытается придумать пути отступления. Можно сказать, что он в ловушке. По периметру улицы стоят полицейские машины, образовывая некий круг, из которого при всем желании не выбраться. Он может вечно бегать от властителей закона по кругу, но рано или поздно его поймают. Все, чего он хотел, это крылья, чтобы чувствовать себя живым. Всего лишь свободы. И потерять то, чего так долго добивался, не входило в его планы. Глубоко вздохнув и хоть немного восполнив силы, — как раз в тот момент, когда в сторону укрытия послышались торопливые шаги, — Алишер подрывается с места, запрокидывает голову вверх и видит свое спасение. Пожарная лестница, хлипкая на вид и невероятно скрипучая, а где-то там ещё и открытое окно. Врываться в чью-то квартиру посреди ночи — крайне рисковано, но другого выхода Алишер не видит. Он устал, он заебался, стер руки и ноги в кровь, кажется, даже простыл. Стоило хотя бы одеться перед тем, как прыгать со второго этажа в снежную пургу, но когда в тебя стреляют, сделать это крайне сложно. Нужно залечь на дно на какое-то время, До тех пор, пока шумиха не утихнет. В глубине души он лелеет надежду, что в квартире никого нет, а хозяин забыл закрыть окно перед уходом. Слишком наивно, даже для Алишера. Цепляясь стертыми в кровь руками за железки, он преодолевает путь до верхнего этажа. Лестница скрипит неестественно громко, скрежет метала слышен даже сквозь вой сирен, ноги предательски соскальзывают и в любой момент грозятся лишиться опоры. Несмотря на то, как настойчиво хлопья снега лезут в глаза, Алишер оказывается наверху довольно быстро. Последний рывок, мир переворачивается с ног на голову, и он обнаруживает себя в темном помещении. Алишер будто резко перепрыгивает в другое измерение. Тело сразу же обдает теплом, настолько разительной была температура на улице, и в квартире, приятный запах ударяет в ноздри. Он часто дышит, пыхтит, как медведь после пробуждения, щурится, стараясь разглядеть хоть что-то, но вокруг мелькают лишь синие и красные огни, вой сирен до боли врезается в сознание. Шаря руками вокруг себя, он задевает вещи и те с грохотом валятся на пол, затем продрогшие пальцы натыкаются на что-то мягкое и теплое. Алишер замирает, его дыхание тоже затихает. В момент, когда огни вновь зажигаются, он видит их отражение в глазах напротив. Черт, значит, Моргенштерн тут действительно не один. Он действует рефлекторно. Наваливается на чужое тело, перехватывает талию, жмет ближе к себе, чувствуя, как острые локти впиваются в грудь, пытаясь оттолкнуть. Рука накрывает рот, сжимает крепко. — Тихо, — хриплый шепот врезается во тьму. — Молчи, если хочешь жить. И в следующее мгновение холодное дуло пистолета врезается в висок. У Славы нет ни единой причины ослушаться. Следующие минуты проходят в напряжении. Конечности затекают, пот стекает рекой. Спина мокрая и липнет к горячей коже преступника, сбитое дыхание обдает влажный висок. Руки трясутся, биение сердца эхом слышится в ушах. Слава смотрит в тьму перед собой широко распахнутыми глазами, даже не моргает и не дышит. Ему страшно, до чертиков страшно. Он не до конца понимает, что происходит, просто молит бога, чтобы тот не забирал его на небеса слишком рано, в девятнадцать-то лет. Надеется, что все это лишь кошмар. Родители всегда говорили ему, что окно нужно закрывать. Что дом нужно проветривать при свете дня, что спать так нельзя, это опасно, и вообще, заболеть можно. Но Славе всегда нравилось ощущать, как прохладный ветерок бегает по коже вместе с ворохом мурашек, как чистый воздух наполняет легкие и проветривает голову, заставляя непокорные мысли затихнуть, а мышцы расслабиться. Всегда было что-то особенное в том, чтобы слышать, как развивается жизнь там, за пределами четырех стен. Лай собак, окрики гопников и милые разговоры парочек, визг машин. Вой сирен. Скрип лестницы. Слава едва ли не плачет. Это похоже на безумие. Секунды сменяют минуты, затем и часы. Он не уверен, но, кажется, в какой-то момент измученный организм просто вырубается, и когда в следующее мгновение глаза открываются, за окном не слышно визга машин, а первые лучи солнца падают на лицо. Слава насквозь продрог и шмыгает носом, в квартире за ночь так похолодало, что в первые секунды кажется, будто ночевал он на улице, а ночью… а что было ночью? Воспоминания болезненно врезаются в сознание. Он подпрыгивает, срывается с места, выглядывает наружу через распахнутое окно, сам не зная, чего желая увидеть: улицы пустуют, нет ни следа вчерашнего происшествия, разве что следы шин на снегу. Могло ли ему почудиться? Присниться? Но все было таким настоящим… Он вздыхает, стараясь прийти в себя. оглядывается. Занавески порваны и валяются тряпками на полу, на линолеуме грязь и мокрые следы от снега. Воздуха категорически не хватает, Слава обхватывает шею рукой, вспоминая, как точно так же ее перехватывали чужие длинные пальцы, как он мысленно умолял не убивать его, как вся жизнь пронеслась перед глазами. И понял, что это не могло быть галлюцинацией. Он рвется к телефону, но никак не может вспомнить, куда закинул его. Прошарил кровать и рюкзак, затем ударил себя по лбу и выудил нужную вещь из кармана. Дрожащие пальцы рвано набирают заветные цифры, прислоняют телефон к уху. Слава лихорадочно кусает губы. Щелчок. Он медленно оборачивается. Сердце уходит в пятки, вчерашний страх возвращается и набирает обороты. Даже несмотря на то, что события ночи плохо сохранились в памяти, Слава отчетливо понимает: перед ним — тот самый преступник. Улыбается, наклоняя голову в бок и позволяя дредам прикрыть один глаз. Направляет пистолет прямо на Славу, затем машет им в сторону кровати. — Лучше убери его, брат. Ни к чему наводить шум. Слава сжимает зубы до боли и послушно бросает телефон на постель. Он молча смотрит на парня, мысленно отмечая, что тот выглядит как типичный преступник по словам любого старика. Дреды, татуировки на всех возможных местах, горящий взгляд убийцы. — Я тут подумал, — удостоверившись, что позвонить в полицию парень не сможет, вновь нарушает тишину Алишер. Он все так же размахивает пистолетом и начинает расхаживать по комнате, с интересом рассматривая обстановку. — Что мне не стоит оставлять тебя в живых. Слава с трудом сдерживается от того, чтобы не схватиться за сердце и не упасть на пол. Вместо этого он просто пятится назад, упираясь поясницей в подоконник. — Но потом, — Алишер продолжает. — Понял, что не хочу брать еще один грех на душу. Меня и так разыскивают за все что можно и нельзя. Да и нету у меня с собой заглушки, выстрел будет слышен на весь район. Так что не ссы, брат, я дарую тебе жизнь. Не то чтобы Слава верит человеку с заряженным пистолетом, но ему почти стало легче. — И мне нужна берлога на время, пока менты не успокоются. Понимаешь, о чем я? Говорить хоть умеешь? — Да, — слабо отвечает Слава на оба вопроса. Алишер довольно кивает, разворачивается и плюхается на диван. — Я останусь тут на время. И прослежу за тем, чтобы ты не сдал меня. А потом уйду, когда придет время. И деньги дам. Как тебе такой уговор? — Справедливо, — нехотя кивает Марлов, и улыбка на лице преступника становится шире. Он протягивает руку с все еще зажатым в ней пистолетом, затем тихо ойкает и возвращает его на место, предлагая пожать уже пустую ладонь. У Славы столько мыслей в голове. Он понимает, что не должен соглашаться на условия, что этот человек, наверняка, убил кучу народу, и его потом грохнет, но что ему еще остается? Либо его убьют сейчас, либо дадут время распрощаться с жизнью. Да уж, не так он себе представлял зимние каникулы. С тяжелым вздохом он подходит ближе, считая каждый шаг, и неуверенно пожимает чужую руку. Хватка у Алишера крепкая, на секунду кажется, что вот-вот кости сломает. Прежде чем отпустить Славу, Моргенштерн долго смотрит на него. Улыбка с губ не сходит, но взгляд такой же ледяной, как погода за окном. По коже пробегается ток, после рукопожатия хочется помыть руки. Слава уже жалеет, что согласился.