Наваждение

Эта тварь всё-таки достала его. Не проклятой магией, но длинным зазубренным когтем — чиркнула по боку, вспарывая куртку, цепляя кожу и мясо. Подыхая, она трансформировалась — под оплывающей плотью проступили грубые человеческие черты. Мужчина. Мутант-суккуб, обращённый чьей-то недрогнувшей рукой. Урод, каких мало, но разве эти ублюдки слушают отказы? Геральт вытер меч о траву, сплюнул, прижал руку к раненому боку и потащился в деревню. Пока он торговался со старостой, пока пил одну за другой, вполуха слушая благодарности, рана зудела, ныла и вызывала глухое болезненное раздражение. Он злился — на скрягу-старосту, на толпившихся вокруг кметов, на Лютика, который не соизволил даже спуститься, чтобы встретить ведьмака, и даже отчего-то на самого себя. Геральту смертельно хотелось спустить пар, вломить кому-нибудь, трахнуть девку… ну или хотя бы просто чтобы чёртова рана перестала болеть. Он взобрался по лестнице, пинком распахнул дверь в комнату и замер. Стало ясно, как день, отчего Лютик, даже услышав, что Геральт вернулся, не вышел его встречать. Девка была рыжей, как осенняя листва. Она взвизгнула, дёрнула на себя одеяло, стащив его с Лютика, подхватила с пола одёжку и шмыгнула мимо Геральта в коридор. Лютик остался голым, но это его не смутило. — Знаешь, — сварливо пробурчал он, подтянув колено к животу, — ты мог бы и постучать. — Я мог бы сегодня сдохнуть, — мрачно сказал Геральт, швыряя на пол перевязь с мечами и шипя от боли. — Меня с тобой рядом не было, я бы не позволил. — А что бы ты сделал? Лютней суккуба шибанул? Или спел бы ему про ебучую монету? — Отвлёк бы, — хохотнул Лютик. — Эй, ты ранен! — А то я не вижу. Геральт неловко стащил куртку. Рубаха пропиталась кровью. Лютик соскочил с кровати и подбежал к нему. Пальцы быстро запорхали вокруг раны. — Больно? Выглядит хреново, если честно. Зашивать будем, или глотнёшь своего волшебного пойла и дело с концом? Ведьмак зарычал и отшатнулся. — Отвали. Лютик замер. — Да что с тобой? От него пахло. Пахло возбуждением, женским телом, мускусом, спермой, потом. Этот аромат вползал в ноздри, застревал в горле и страшно злил. Пока он, значит, сражался с суккубом, рискуя жизнью, Лютик рисковал разве что спустить раньше времени. Геральт почувствовал, как напрягся его собственный член. И удивился — даже сквозь ярость. Он краем глаза видел Лютика — тот стоял в растерянности, только бёдра полотенцем обмотал, и хлопал глазами, явно не понимая, что вызвало у ведьмака такую реакцию. Геральт полез в сумки, достал пузырёк с зельем, залпом выпил и задохнулся, когда ядовито-зелёная жижа обожгла горло. — Геральт? — М? — Может, всё-таки соизволишь объяснить, что с тобой? Ведьмак круто развернулся и встретился взглядом с синими глазами Лютика. Тот растерянно отступил, видимо, учуяв полыхнувшую жёлтым языком пламени ярость, и поднял руки, словно защищаясь. — Эй, эй, полегче. Я молчу. Ничего не спрашиваю. Плохой день, бывает, понимаю… Давай я сгоняю вниз, попрошу хозяина организовать тебе помывку? — Стоять, — тихо произнёс Геральт. Он сам не понимал, что с ним творится. Какое-то наваждение, бессмысленное, страшное. Тело горело, жаждало новой крови… или чужой податливой плоти. Руки чесались от желания впиться в мягкую кожу, рот наполнялся слюной при мысли о том, что можно прижаться к шее и прихватить зубами. Рвануть за бёдра, поставить на четвереньки, вогнать член и заглушить ладонью крик. Нормальное желание, ага. С той только разницей, что вместо упругой, на всё готовой девки перед ним стоял ошарашенный полуголый бард. — Ведьмак, послушай, послушай меня… — Лютик попятился к дверям, предупредительно выставив вперёд ладони. — Тебя здорово зацепило, видать. Аж крышечка немного поехала. Вот же суккуб клятый… Я сейчас схожу за чистым бельем, лады? Ванну устрою, девочку подгоню, если хочешь, ну или просто вымою тебе твою дурную башку. Ты пока раздевайся… Лютик не успел шмыгнуть за порог. Железная рука Геральта ухватила его за шею и втащила назад в комнату. Бард вскрикнул, приложившись бедром о сундук, запнулся о перевязь с мечами и повалился на пол. Геральт подхватил его как пушинку и толкнул на кровать. Глаза его были жёлтые и страшные. — Геральт, Геральт, ты чего, ну ты чего? — Лютик пополз по постели, потеряв по дороге полотенце. — Рехнулся совсем? Во имя пресвятых сисек Мелитэле, я не то чтобы был против… о, боги, я это вслух сказал, да? Забудь. Забей. Даже если допустить, что я… что мы… блять, Геральт, ну не так же быстро! Ведьмак его не слушал. Наступил коленом на матрас, ухватил барда за бёдра и резко дёрнул на себя, подтаскивая ближе. Запах сводил с ума. За его дурманящей завесой уже не разглядеть было, чьё тело он лапает, чьи тонкие руки прижимает к матрасу, кого кусает за загривок, и чьи глаза наполнены мольбой и диким страхом. — Геральт! — закричал Лютик, но ведьмак уже не мог остановиться. Бард сопротивлялся никудышно. Пытался вырваться, уползал, цеплялся за край матраса, слабо пинался и всё увещевал срывающимся жалким шёпотом: мол, не надо, остановись, это же я, Лютик, зачем ты… Что-то там ещё раз брякнул про то, что готов попробовать, но не так, не сейчас… Геральт слышал, молчал, придавив коленом гибкую спину, расстёгивал штаны. Потом наклонился и впился зубами в открытую шею под шапкой тёмных волос, закусил по-волчьи, чувствуя на языке горький пот и запах страха и недавнего возбуждения. Лютик замолчал. Он коротко закричал лишь раз, когда Геральт вошёл в него. Слюна в качестве смазки — полное дерьмо, но всё лучше, чем ничего. И всё то время, пока ведьмак размеренно двигался, мёртвой хваткой сжимая барда в своих объятиях, Лютик лежал щекой на подушке и тупо смотрел в пустоту. Это мало было похоже на то, что Геральт делал с женщинами. Даже с теми, кто кричал: трахни меня, желтоглазый мутант, сделай мне больно, ударь меня, укуси меня. С теми была игра. Сейчас — нет. У тех была нежная кожа, сладкий запах, длинные волосы и мягкие губы. У того, кто лежал сейчас под ведьмаком, ничего этого не было. Худое тело, узкие бёдра, лопатки — как крылья птицы, волосы, пахнущие ромашкой. Геральт проехался по ним щекой, втянул в ноздри этот аромат, и он разросся внутри чёрным комком безумия. И ведьмак отпустил себя окончательно. Удерживая за бёдра, ускорил темп. Стало легко двигаться. Всё ещё туго, но в то же время плавно, гладко. Кровь… запах крови, тёплая влажность внутри. Хотелось пометить его везде — пальцами, зубами. Сжать шею так, чтобы затрепыхался, захрипел. Ещё быстрее. Ещё. Ударить так, чтобы закричал. Ещё. Убить. Ещё, ещё, ещё… Морок развеялся, когда Геральт кончил. С последней сладкой судорогой, скрутившей бёдра, улетучился тот невыносимый запах, сводивший с ума. Перед ведьмаком на животе, уткнувшись лицом в матрас и сжав кулаки, лежал Лютик — бард-трепло, вечная заноза в заднице, его неизменный спутник. Лежал, молчал, и кровь вязкой лужицей собиралась под его телом, медленно впитываясь в простыню. — Блядь, — пробормотал Геральт. Приподнялся, скатился на матрас, с силой провёл руками по лицу. Рана на боку пульсировала частой неприятной болью. Он очень медленно приходил в себя, и на место схлынувшего возбуждения вползала ледяная змея осознания. И ужаса от содеянного. — Лютик… Бард не шевелился. Широко распахнутые синие глаза были пусты, как вымытые дождём стёкла. Геральт хотел было прикоснуться к нему, но отдёрнул руку, когда губы Лютика слабо шевельнулись и обозначили: «Не трогай меня». Прошла вечность в мёртвой тишине, когда бард, наконец, вышел из оцепенения, медленно привстал и сполз с кровати. Его спина была покрыта синяками от пальцев Геральта, на загривке темнел кровоподтёк. Ягодицы и бёдра — в подсыхающих кровавых отметинах. От него больше не пахло — ни страхом, ни болью — вообще ничем. — Лютик… Стоя спиной к Геральту, бард предупреждающе поднял дрожащую руку: молчи, мол. Его трясло. Ведьмак понял, что просто не сможет посмотреть в его лицо, если тот повернётся. Он никогда в жизни так не боялся. Лютик медленно собрал свою одежду, кое-как натянул ее на грязное тело, жестом пресекая все попытки Геральта помочь ему или заговорить с ним, и ни разу не повернулся к нему лицом. А потом, шатаясь, вышел из комнаты. Ведьмак готов был растерзать сам себя. Прирезать долбаным мечом. Если бы можно было уничтожить память или обернуть время вспять ценой собственной жизни, он, не задумываясь, сделал бы это. Он вообще не понимал, как такое произошло. Как мог звериный инстинкт, желание причинить боль, подчинить себе человека, с которым они вместе истоптали сотни дорог, прорваться сквозь внутреннюю броню, которую Геральт возводил годами. И пусть этот человек был невыносим порой, это же был Лютик. Всего-навсего Лютик. Не трактирная девка. Не монстр какой-то… Человек — единственный, наверное, на всём белом свете, который не просто так шлялся с ним, глядя в спину и наигрывая дурацкие песенки на своей лютне. Ведьмак закрыл глаза. Из груди рвался безмолвный страшный крик. Монстр тут, Геральт, только один.